Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... И, чем более мои сибирские коллеги, ставшие мне друзьями в марте 75-го, обретали свой голос, чем упорней шли к зрелости — тем суровее каждый из них судил себя именно как п о э т а . Тем сильнее и весомее у них становилось чувство ответственности за слово — и осознание того, что умело и даже виртуозно «ставить слово к слову» и рифмовать — ещё не значит б ы т ь поэтом. Но и с т а в им, а, верней, получив самое истинное и широкое признание в сем качестве, ты ещё не имеешь права утверждать (даже наедине с собой), что излагаешь в стихах некие истины «в последней инстанции», которые немедля должны стать для людского мно­ жества чем-то вроде непререкаемой заповеди... Мучительно мы шли к осознанию того, что ещё не можем сказать о себе пушкинскими словами: «И неподкупный голос мой Был эхо русского народа»... Наш дальневосточный товарищ, чудный поэт и глубочайший исследователь как фольклора, так и современной поэзии Юрий Ка- шук написал когда-то: «Просто пелось в двадцать лет./ Как дышалось. И при этом/ выше званья быть поэтом/ ничего, казалось, нет». Забегая вперёд, скажу: в конце-то концов, вот в эти дни, когда даже младший из нас седобород и сражается с помощью врачей с ордой недугов, — сегодня-то каж­ дый из нас осознал, что та наша юношеская убеждённость, приморцем сформули­ рованная — действительно «в последней инстанции» истина. Что подлинный и чес­ тнейший у д е л каждого из нас — быть поэтом, и что впрямь нет ничего выше этого удела, даже если он —-юдоль. Что если каждый из нас может, представ пред Всевыш­ ним, оправдать своё земное бытие — так это только созданной нами п о э з и е й , — даже и в жанре прозы или эссеистики, всё равно — поэзией. И только. Ибо главная, а, может, и единственная ценность, которую Он нам дал — это дар созидать поэзию. Всё прочее, даже реально полезное и благотворное из того, что мы сделали, изобре­ ли и навытворяли в земной нашей жизни — тысячекратно менее ценно. А многое — просто т л е н н о , вот в чём великая наша печаль. Ибо в начале пути каждому из нас была чужда евтушенковская знаменитая формулировка (кстати, не им придуманная — перифраз строки «второстепенного», но хорошего поэта 19-го века, а вот какого — поищите, дорогие читатели, сами, «перекопайте» серебряно-златые залежи нашей корневой стиховой словесности — для вашей же пользы...): «Поэт в России — больше чем поэт». Все мы (даже Кобен- ков, ставший ныне младшим... скажем, союзником, даже апологетом Евтушенко) тогда высмеивали эту фразу, справедливо считая её именно ф р а з о й... Но потом... с годами... каждому из нас по-своему захотелось стать — нет, не «больше», но — чем-то, кем-то «кроме» как поэтом. И каждый по-своему ударился в ту или иную суету. И, если, скажем, работу с «племенем младым», воспитание наших преемни­ ков по перу, или создание новых печатных органов в пору литературной разрухи 90- х, или отстаивание социальных прав писателей, борьбу с чиновничеством против унижения нашего цеха и растаптывания его тружеников всё же не назовёшь суетой, то многое из «прочего», чем мы занимались уже в конце 80-х и позже, сегодня видится как суетное, тленное, «злобой дня» продиктованное, уже сейчас ушедшее в песок, рассыпавшееся в прах — не имевшее н и к а к о г о отношения к Слову, к Божьему дару... Вот что горько! Но это — сегодня мы такие «мудрые» стали. Потому что старые уже. А тогда, в пору трудного и подчас мучительного и даже кризисного (а у некоторых из на­ ших сверстников-коллег эти кризисы и смертельными оказывались) расставания с творческой молодостью, говоря молитвенной строкой, «мнозие страсти от юности моея борют мя», бороли нас они, ох, бороли... Но — честными были эти борения времён становления нашего: мы искренне выражали их в наших сокровенно-глу­ бинных, но всё же даримых читателю строках. Не высказать то, что нас тревожило, означало бы для нас задохнуться в молчании... Первым, кажется, «прорвало» Ка­ занцева: «Слова мои точны, как числа,/ И кучно бьют они, как дробь./ Писать стихи я научился,/ Смешал с метафорами кровь./ Но что-то, видно, тут нечисто —/ Грызут сомнения подчас:/ А вдруг стихам я обучился,/ Поэтом быть не обучась.» Затем стал буквально взрываться «борениями» (да нет, пожалуй, без кавычек, к нему порой подступало чувство «гибели всерьёз») и попытками визионерских не­ ладных дум о мире и себе Анатолий. Тут я должен целиком привести его откровение, которое сегодня мне представляется чем-то вроде «платформы», на которой он сме­ нил юношески-лёгкий свой «паровозик из Ромашкова» на гораздо более мощный состав: