Сибирские огни, 2007, № 2

сидели до рассвета в тесных номерах и буквально «учитывали», заваливали друг друга своими стихами. Мы купались в нашей первооткрытой радости: нас живые классики зовут поэтами (а это были-то всего лишь щедрые отеческие авансы), нас печатают в «ЛГ» и в «Комсомолке», нас передают по радио и снимают для ТВ, — счастье-то! Для многих из нас эта эйфория обернулась потом тяжким похмельем, горькими прозреньями — а кое-кто так и не вышел из круга суеты... Но тогда мы действительно упивались нашим поэтическим братством, чувством молодости и свободы, удушая друг друга стихами и клятвами в вечной дружбе. Да и правду ска­ зать, причины для такого состояния были...» * * * ...Сегодня, семнадцать лет спустя после написания этой странички, ясно вижу: так оно и было, ни гипербол, ни «придыханий» в сказанном нет. И тут надобно сказать о г л а в н о й причине того радостно-вольного состояния. Творчество — дело штучное, пишет человек в одиночестве, а чувство общности профессионально­ дружеской человеку особенно необходимо. В молодости — невероятно необходи­ мо. Назвал же в «Онегине» Пушкин сообщество пишущих людей «задорным це­ хом»! Вот мы и ощутили на том Совещании, что есть теперь у каждого из нас этот «цех». До того такого ощущения не было у нас, и у тех, о ком пишу, и у меня. Хотя Миша Вишняков ещё 20-летним, в 1965 году, ухитрился попасть на то самое Иркутс­ кое совещание, участниками коего были и Вампилов, и Распутин, но, по его же признанию, «совсем еще соплив», слишком юн был тогда нынешний литературный патриарх Забайкалья, чтобы испытать что-либо, кроме полного ошеломления. И Казанцеву, и Кобенкову уже довелось в начале 70-х побывать на различных регио­ нальных форумах, вдобавок Толя к тому времени уже обзавёлся билетом студента- заочника Литинститута — но и к ним чувство «цеха» ещё не пришло. Как и ко мне, хотя все мои студенческие университетские годы, 60-е годы в Ленинграде, были временем как серьёзной литературной учёбы под началом таких великих парнасцев, как Всеволод Рождественский, Татьяна Гнедич, Николай Браун, так и почти беспре­ рывного общения с самыми разномастными слоями пишущих сверстников. Но Пи­ тер — особь статья городок: в нём всё — в гранитной броне... И, наконец, лучшие, во всех смыслах «взлётные» несколько лет, отданные северной морской авиации, были всё-таки и временем почти полного отрыва от литературной среды. И вдруг... И вдруг! — буквально за неделю к тебе приходит понимание— осязание! — что ты не просто не одинок теперь в своих трудах пиитических, но что у тебя есть много­ людное с о о б щ е с т в о твоих коллег. Сугубо творческая, чисто художественная сущность, как мне видится сегодня, объединяла тогда большинство из нас. Эта сло­ вотворческая жажда была великолепно сформулирована Александром Казанцевым в одном из его тогдашних стихотворений — не случайно оно даже некоторым «мэт­ рам» запомнилось сразу чуть не наизусть: Язык изменчив. Суффиксы ломая, Сминаяокончанийтелеса, Проходит время ордами Мамая, Подобиемстальногоколеса. Живуча лишь система корневая, — Восходитпостепенно из корней Речь новая, могучая, живая, Предшественницыгибче иточней. Естественно ивсёже странновато: На будущих наречьях говоря, И Пушкина, и Гоголя когда-то Потомки не прочтут без словаря. Но всё-таки изведают блаженство И, может, позавидуют тайком: Какие создавались совершенства Такимнесовершеннымязыком! ...Помнится, когда я услышал от Саши эту вещь, то меня, филолога (т. е. «слово- люба») не только по образованию, но и по «кровеносной системе», на миг жгучая зависть объяла: надо же! технарь, а вон какую историко-языковедческую «нетленку» родил, а я, уже столько лет мучающийся над этими темами, не родил... и даже не СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ...