Сибирские огни, 2007, № 2

вообще многое из тогдашнего «запретного». Хотя... с другой стороны, едва ли не впервые, общаясь со сверстниками-пиитами, я мог обсуждать с Вишняковым — основы философии буддизма, а с Казанцевым — эстетику Платона и Аристотеля... Но всё же далеко ещё было Саше до его вызывающих «Больных стихов» («Перед тем, как отплыть, перекурим, Харон,/ Побазарим с тобой на брегу Ахерона./ Сея страсть, лишь себе наносил я урон,/ Не по правилам жил, а херово...»/), и до его откровенно чувственной прозы, обращенной то к греховной юности Сократа, то к любовным историям аж Нефертити и леди Гамильтон... И Толя Кобенков, писавший тогда: «Мне нравится, что в городе моём,/ на пло­ щади центральной, в воскресенье,/ по направлению ленинской ладони/ светло и пря­ мо ёлка поднялась...». ...Так вот, и Кобенкову тогда, наверное, присниться не могло, что он напишет о себе — «потомок иудействуйщих славян» или сонет о молитвах иудеев, завершаю­ щийся вот так: Боль без Голгофы, мука— без Креста... Есть только грусть, а радости не будет, и Лазаря не воскресить, и люди смыкают очи, заперев уста, дабы не видеть светлого Христа и не послать проклятия Иуде... (Замечу в скобках: смелые стихи! а на сей, столь «иудействующий» день госу­ дарства — вдвойне смелые. И потому — свидетельствующие о серьёзнейшем внут­ реннем разломе их автора — правда, о разломе, становящемся почвой истинной поэзии...) И читинскому моему другу вряд ли снилось тогда, что он напишет блистатель­ ную исследовательскую работу об Арсении Несмелове, каппелевском офицере-по- эте, об одном из самых сильных сердцем соловьев белой эмиграции на Дальнем Востоке («Сибирские огни», № 5, 2006). И уж точно рявкнул бы Миша Вишняков на меня «окстись!», если б я сказал ему, что станет автором поэмы «Золото короны» — напишет, на мой взгляд, самую сильную в художественном отношении на сей день апологию Белого движения — и потому с ней невозможно спорить, ей можно лишь противопоставить столь же высокую ноту «с обратным знаком», что ныне по впол­ не понятным причинам мало реально... А вопросы-то всё равно остаются, всё те же, мучительные! Ибо, если народ (хотя бы в родном поэту Забайкалье, если не вообще в Сибири) был так п р е д а н «белым одеждам» и золотым погонам, как утверждает автор, то почему же размётано и распродано оказалось «золото короны»? Вот в чём главная беда этой талантливейшей вещи: автор даже не задаётся таким вопросом. Как поэт — он имеет право это не делать, но ведь здесь он — поэт-историк... Значит, и в те годы — как и в недавние, советские, как и в дни нашего знакомства на форуме молодых дарований — в с ё было очень неоднозначно. И никто не носил совершен­ но белых одежд — кровь пятнала любые одеяния... Впрочем, это действительно тема отдельного разговора — о поэте, который берёт на себя миссию историка. Тут иное надобно сказать: п о в е р х и вне всех и всяческих «концепций» Михаилу удалось в чеканной форме высказать столь заветные и выстраданные ощущения современ­ ников — конечно, тех, кто чувствует историю Отчизны и мыслит над ней, что это в любом случае — творческая победа: ...Дай намчистое светлое знамя, потому что в пределах судьбы нетидей, нерасхищенных—нами, не растленных во имя борьбы. * * * ...Но тогда мои новые сибирские друзья, говорю, и думать не могли о подобных поворотах их грядущих творческих путей. Будущее рисовалось нам в самом добром свете (хотя, конечно же, тревоги и раздумья жили в душах и умах), и мы со всем жаром молодости радовались нашему празднеству, нашей — пусть и краткой — «Элладе», нашему начавшемуся дружеству... Конечно, эти светлейшие воспомина­ ния, хранящиеся в сердце, в какой-то мере накладывают свой светлый отпечаток и на СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ...