Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ № НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... Полагаю, тем, кому Кобенков открылся уже как один из «грандов» литературно­ го Иркутска в последние лет 10, трудно будет даже вообразить, что нынешний мэтр сложнейших по замыслу, сути, а нередко и по архитектонике библейско-философс­ ких стиховых сооружений когда-то, в 70-е прошлого века, писал вот т а к и е вещи, — да, безыскусные, да, простые по лирико-эмоционалъному наполнению, да, советс- ко-гражданственные по направленности... Чистейший белый свет •— основа всего спектра и его средостение. Более того, смею утверждать, что собственно п о э з и я как выражение тончайших и заветней­ ших чувств, эмоций и дум человеческих звучит и запечатлевается именно и прежде всего в стихах, зачатых и рождённых этой первозданностью. Этой простотой — не той, что «хуже воровства», а той, что способна передать тысячецветную и тысяче­ звучную роскошь душевного и психофизиологического состояния человека. Нако­ нец, история литературы «железно» и неумолимо показывает, что именно такие творения даже самых одарённых художников слова становятся д о с т о я н и е м ду­ ховной жизни народа; прочее же, более изощрённое (и без преувеличения ценное в художественно-философском плане) остаётся «для специалистов». Так Брюсов остался для нас «живым» в таких любовных жемчужинах, как «Жёл­ тым шёлком» и «Ты — женщина, и этим ты права», а не в своих «наукообразных» длинных текстах. Так Маяковский жив для нас «Лиличкой» и «Уже второй, должно быть, ты лег­ ла», а не р-револющионно-болыиевистскими поэмами и агитками... Так Заболоцкий живёт в наших душах своими «Столбцами», своим страдальчес­ ким вскриком «Где-то в поле возле Магадана» и шедевром «Очарована, околдована...» — а не поэмами вроде «Торжества земледелия», при всей их оригинальности. Так мой незабвенный старший товарищ Евг. Винокуров остался настоящим русским поэтом в «Серёжке с Малой Бронной» и ещё в нескольких простых и муд­ рых стихотворениях о войне и мире, а не, скажем, книгой, название коей говорит само за себя — «Моя космогония»... Вот и откровенно не любимые мной (не скрою — и как люди, ибо в разное время был знаком с обоими) Иосиф Бродский и Юрий Кузнецов... «Две стороны одной медали»... Понимаю, что следующим утверждением могу вызвать волну воз­ мущения с «обеих сторон» (но обещаю читателям в ближайшем будущем написать доказательную большую работу на эту тему»): оба они для меня остаются поэтами в нескольких стихотворениях каждый. Настоящими, истинными, п е р в о р о д н ы - м и поэтами. Один — в «Ни страны, на погоста не хочу выбирать», в «Пилигримах», в первом «Рождественском романсе», в «Воротишься на родину...» и в ряде вещей, созданных им в северной деревне на поселении... Второй же — в уже хрестоматий­ ном «Шёл отец...» и в «Атомной сказке» да в нескольких вершинных любовных от­ кровениях («Ты зачем полюбила поэта...», «Половица...», «Любовь Гулливера»...). А вот политизированно-филологические и занудливо-непристойные монологи пи­ терского уроженца, созданные им в эмиграции, равно как и поэмы о Христе Ю. Кузнецова — это уж точно «для специалистов»... Сказанным выше автор отнюдь не хочет навести читателя на мысль, что лишь созданные ими в молодости и в ранней зрелости творения трёх моих сибирских друзей являются подлинной поэзией. Боже упаси! Я лишь то хочу подчеркнуть, что мы в марте 1975 года встретились м о л о д ы м и , встретились с молодыми стихами каждого из нас — и полюбили друг друга за то, что создано было и создавалось нами тогда. Не в том дело, что «первая любовь — самая крепкая»: в моей литературной практике не раз бывало так, что очарование от первой встречи с работами того или иного пишущего (чаще всего — сверстника), именно с работами — личность пишу­ щего, как правило, есть лишь своего рода «приложение» к его творчеству — сменя­ лось в лучшем случае полным равнодушием. Ибо прочитанное вначале оказыва­ лось лишь редкостно добрым исключением среди серятины... Нет, в те мартовские дни и в последующие годы мы п р и н я л и друг друга каждый в свою жизнь, в своё мироздание, как говорится, «со всеми потрохами» — именно потому, что основой творчества каждого была вот эта самая естественная первозданность — при всей разнице меж каждым из нас. Да, можно сказать без преувеличения: мы тогда писали стихи с в о и м и жи з н я ми . Да, конечно, то были жизни молодых с о в е т с к и х людей. Конечно, эрудиция, груз прочитанного и осмысленного у новых моих друзей сибиряков наличествовали уже немалые — причём подчас весьма своеобразные. Но — автор этих заметок (в силу своей профессии филолога-западника, работы за рубежом и т.д.) был един­ ственным в новом товарищеском кругу, кто мог похвастаться, что читал и «Доктора 1 20 Живаго», и «Лолиту» Набокова, и стихи его же, и многих поэтов белой эмиграции, и