Сибирские огни, 2007, № 2

Но тогда, в тот вешний день — ив последующие, и ещё долго (сегодня понимаю: даже непозволительно долго) нам всем верилось: и молодость, и поэзия всегда будут с нами и в нас... Здесь в первый, но не в последний раз должен сделать отступление с начальным глаголом «предвижу». Да, предвижу, что прочитав предыдущие страницу некто не без ехидства заметит... некто, либо очень ещё молодой и носящий в себе вдолбленное ему за ряд лет «либеральным агитпропом» убеждение — мол, до 91-го года не было не только никаких «свобод и прав», но и никакого свободного искусства... либо некто, до сих пор с гордостью причисляющий себя к «андерграунду» и к «борцам с коммунячьим режимом»; так вот, скажет сей некто: тоже, мол, событие! «Меропри­ ятие» по указанию ЦК, акция по массовому производству «певцов трудовых свер­ шений» и вообще литературных конформистов!.. Чёрта с два, господа оппоненты, как младые, так и стареющие! Не хочу и не буду опускаться до полемики с вами. Одно замечу: отчасти для того и пишу сии мемуар­ ные размышлизмы свои, чтобы сказать и читателям, и литераторам новых «постсо­ ветских» поколений о том уникальном чувстве в о л ь но с т и , да не «свобод и прав» пресловутых, но именно вольности творческой, хмелем бродившей в самом воздухе того Совещания, хмелем пронизывавшей наше нарождавшееся дружество молодых художников слова... Да и кто бы из «мэтров», из седовласых или просто зрелых мас­ теров, руководивших семинарами, стал бы «обстругивать» нас, выковывать из нас «литературно-партийных» бойцов? Евгений Винокуров, что ли? — «Художник, вос­ питай ученика, чтоб было у кого потом учиться». Или не менее интеллектуальный, но ещё более сказочный по духу Валентин Берестов? Или «партийный диктат» мог осуществлять Николай Старшинов, вошедший в легенды именно как неутомимый взращиватель молодых дарований, среди коих яростных авангардистов было не мень­ ше, чем «почвенников»... Или — в те поры ещё не «аксакал», а просто зрелый и весёлый вольнодумец Владимир Костров? Зря, что ли, ныне он возглавляет Пушкин­ ский комитет и ведёт в Михайловском все торжества во имя величайшего вольно- любца... И уж вовсе нелепо было бы ждать «идейных наставлений» от прекрасного армянского «варпета» (т. е. мастера) Геворка Эмина, который сам находился в со­ стоянии перманентной войны с властями своей республики. А руководители проза­ иков — Катаев, Трифонов — то-то «партийные наставники» из них были... Нет, ребята, молодые мои коллеги нынешние: нашими Учителями (и не только на том всесоюзном форуме) в искусстве словесности являлись люди столь же высо­ ких дарований, сколь и обострённой художнической совестливости. И учили они нас превыше всех благ ценить то, что Блок называл «тайной свободой». Внутренней, ни от кого не зависящей волей творца... Нас же наши наставники — разумеется, поми­ мо того, что именуется собственно литучёбой, знакомством с тайнами ремесла, с секретами построения строк и образов — подвигали прежде всего к тому, чтобы мы были, чтобы мы становились с а ми собой. ...Вспоминается такой, полукурьёзный, но знаменательный эпизод одного из дней Совещания. Дверь в зальце, где занимался наш семинар, распахивается, и на пороге нежданно является «сам» тогдашний глава московских писателей, легендар­ ный Михаил Луконин; делает упреждающий жест, мол, продолжайте, ребята, садит­ ся и молча слушает стихи, словопрения семинаристов и комментарии руководите­ лей. Естественно, все ждём от него хоть одно «златое словечко» — ни звука, а на лице явная печать страдания, и не ясно от чего: то ли это реакция на вирши племени младого, то ли отзвук вчерашнего вечернего пиршества в честь открытия Совеща­ ния. Наконец, кто-то из нас попросил знаменитого фронтовика прочитать его самую хрестоматийную вещь, и он с охотой откликнулся: «...В этом зареве ветровом Выбор был небольшой. Но лучше прийти с пустым рукавом, Чем с пустою душой». Затем «парень из нашего города» (да-да, ведь это в честь него герой знаменитой симонов­ ской пьесы получил свою фамилию) резко встаёт, не дожидаясь аплодисментов, и уходит. Все в шоке, в том числе и наставники. И вдруг, уже на пороге, вполоборота, он почти шёпотом произносит — но так, как произносят некое завещание или закля­ тие: «Ребята, вы здесь для того, чтобы учиться слышать друг друга. Нас, стариков, брюзжание наше, вы ещё успеете наслушаться — а главное для вас: научиться друг друга слышать и слушать! Мы это поняли на нашем Первом (Михаил Кузьмич имел в виду Первое всесоюзное совещание молодых 1946 года, в котором почти все участники были фронтовиками), потому-то, наверное, кое-кому из нас и удалось стать с а мим собой. . . » Нас всех — и руководителей наших — не скрою, потрясло в этом откровении (а точней сказать — в завете, даже в завещании: ведь Луконину оставалось жить чуть ^| - СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ т а НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ...