Сибирские огни, 2007, № 2

* * * Старый ворон на сосне скрипнет что-то обо мне... И моя звезда погаснет в темно-синей вышине. Старый ворон будет строг: я останусь парой строк, да и то лишь для знакомых, да и то на малый срок. И у жизни на холсте то ли эти, то ли те заменить меня сумеют в ежедневной суете. Но, хотя бы раз в году, незаметно я приду и к ногам моей любимой свежим снегом упаду... ЯНВАРСКИЙ СОНЕТ Подъезды приняли на роздых воробышков, а вместо них сидят нахохленные звезды владонях ночи ледяных. Еще минута улетает туда, где тает— не оттает луны вмороженный пятак. Она уже не повторится. И даже эти минус тридцать хоть повторятся, да не так. И лишь бессонница сверлит, и что болело — то болит, и что ушло... Так в чем же дело? Ах, минус тридцать. Потеплело! АРХЕОЛОГИЯ Вот здесь, где проросли века сквозь кости и кольчугу, я и стоял, в кольце клинков, со смертью на клинке. Я был зарублен. Но зато — вы только что друг другу сказать сумели о любви на русском языке... БЕССОННИЦА Давнишняя, злая наука нелегкую ночь мне сулит: бессонница, старая сука, опять у постели скулит. Она будет звать до рассвета, виденья минувшего дня, казня и за то, и за это— меня... Скуля над седым человеком, как будто над глупым щенком. Уйдет, на прощанье по векам шершавым скользнув языком. АПРЕЛЬ Круг луны потерт и светел, как монета в пять рублей. В переулке бродит ветер, теплый пьяный дуралей. Крыши льют капелей слезы, март ушел за окоем. Обнимается береза с одноглазым фонарем. * * * Моей души и мели, и глубины яснее обозначатся, когда над телом, виновато и безвинно, молчание сомкнется, как вода. Ни перед кем пока не горблю спину, не славлю сильных и не лезу в «знать». Себя не знаю — и наполовину. И не успею, видимо, узнать...