Сибирские огни, 2006, № 1

ДМИТРИЙ ОГМА КАФЕ «ПАТРИСИАННА» — А мне нравится театр! — сказала Аня. — Потому что там все, как в жизни, только никто не умирает по-настоящему. Даже если герой умирает в пьесе, то потом он обязательно выйдет на сцену, живой и здоровый! Я даже не знаю, что мне нравит­ ся больше: хорошая пьеса, которая заставляет переживать, или ее окончание, когда все, кто мучился, страдал, умирал, выходят на поклон, веселые, улыбающиеся, жи­ вые и здоровые! Кормлев смотрел на нее удивленно и грустно. Казалось, что-то образовалось в пространстве между ними, сгустилось, потянулось за окно, к одиноко раскачиваю­ щемуся листу, сложилось в треугольник, невидимый, но явно ощущаемый той час­ тью души, где пряталось одиночество. — Вы знаете, Аня, а я ведь когда-то играл в театре,— нарушил молчание Сергей. — Правда? В настоящем театре? — удивилась Аня. — Да, в самом настоящем. Давно, во МХАТе, в одной пьесе. У меня там была роль кулацкого сынка в массовке. Даже со словами, с текстом! Анечка засмеялась, по-детски светло и открыто. — Да-да! — заверил ее Кормлев. — Мы все выходили из-за кулис и восклицали к месту: «Ну-у-у!» Анечку позабавило это еще больше. — А что вам там больше всего понравилось? Что поразило? — Люди, наверное... — Какие они?— заинтересовалась Анечка. — Разные... — уклончиво ответил Сергей. — А кто, например, запомнился больше всего? — Рудберг. — Кто это? — Вот видите, даже не знаете. А это один из тех людей, которые, собственно, и делают спектакль. Да и театр тоже! О том, как Рудберг «ставил пластику», можно снимать фильм, и не один! Грандиозный человек, потрясающий! Сплошной талант и обаяние! Даже вещи, которые он носил или к которым прикасался, пропитывались этим талантом насквозь... — Интересно, а он вас помнит? — Вряд ли, — усмехнулся Сергей. — Рудберг уже тогда был— Рудберг. А я так, пыль за кулисами... Аня заворожено и мечтательно смотрела куда-то вдаль, видно, представляя себе, о чем было сказано. Потом одернулась, вернулась. — А другие? — спросила она. — Другие?.. О некоторых не хочется вспоминать. О некоторых не помню ничего. А с некоторыми я просто не пересекался. Некогда было. Там ведь такая суматоха... Сергей смотрел на медленно кружащие снежинки, на голую ветку, съеживший­ ся одинокий лист, запорошенные крыши домов. На далекие, истекающие жиденьким дымком, заводские трубы. На поддерживающие горизонт грязного неба портовые краны, высовывающие из промозглой болезненной дымки кривые ржавые шеи. Вдруг на подоконник шумно села птица, прошла немного, оставляя на снегу цепочку следов, и уставилась на Сергея черной, блестящей, любопытной бусинкой глаза. — Кто это?— спросил подошедший Леша. — Птица, — ответил Кормлев. — Я вижу, что птица. Как она называется? — Птица, — ответил Сергей. — Да нет! Какому она принадлежит роду? — Она никому не принадлежит, она сама по себе, — ответил Сергей, не отрывая взгляда от птицы. — Ай, вы все умничаете? -—обиженно процедил Леша. — А я такую, может быть, в первый раз вижу. Смотри-ка, сидит, не уходит, любопытная какая! Надо бы ей кашки в форточку кинуть. — Ага! — раздался сзади голос Семенова.— Мало того что нас бромом кормит, он еще и птаха божьего травануть решил! 56