Сибирские огни, 2006, № 1

ров. Несколько лет назад Роман Виктюк в одной из телепередач с гордостью рассказы­ вал о том, что на премьеру спектакля, по­ ставленного по какой-то пьесе, кажется, «Ночные бабочки», он пригласил предста­ вительниц древней профессии и усадил на первый ряд. Как когда-то, подчеркнул он, приглашал тех же сталеваров и строителей. И в этом он (а говорил он это совершенно серьёзно) видит заслугу демократии. Возможно, что-то общее он видит в этой профессии с актёрской, если таким почётом окружил её представительниц, гордясь тем, что может теперь открыто, не стесняясь, проявлять им свои симпатии. А есть ли у служителей Мельпомены нравственный стержень, принципы, наконец, святая любовь к театру? С молотка продают­ ся даже классики-драматурги: их пьесы без­ застенчиво приспосабливают под запросы времени. Вот недавно (по каналу «Культу­ ра»!) в спектакле, предусмотрительно на­ званном «по мотивам пьесы А.Н. Островско­ го» вижу шокирующую сцену: мужской стриптиз в исполнении хорошего артиста Виктора Ракова, причём за те двадцать ми­ нут вакханалии, что я выдержала, он его ис­ полнил дважды. Совершенно ясно, зачем это оскорбле­ ние классики. Кто сейчас в состоянии запла­ тить за спектакль? Те, кому эти скучные мо­ нологи ни к чему, не в идеях же им разби­ раться, искусство они познают на уровне ночных клубов. Вот до них и опускают преж­ де высокое искусство. Хотя, конечно, режис­ сёр в этом не признается, а будет говорить о новаторстве, что, например, это символ или материализация мечты. Но Жихарева, главного режиссёра про­ винциального драматического театра, героя повести Сергея Шведова «Масон» («Ново­ сибирск», 2002, № 2), наоборот, раздражает это отсутствие благородства в актёрах, игра­ ющих классику. «Это вам не бордель, а Эль- синор», — говорит он в сердцах актрисе, иг­ рающей мать Гамлета. С кем быть? Этот по­ чти гамлетовский вопрос встает перед ним: остаться с народом, им, как щитом, прикры­ валась прежняя власть, скромно именуя себя его слугами, или пуститься в вольное плава­ ние, поверив провозглашённой свободе. Конфликт в пьесе между Александром Николаевичем и Лукичом, сначала смешной и мелкий, становится конфликтом серьёзным, выражающим нынешнее противостояние простых людей и изменившей им интеллиген­ ции. Лукич, пусть слишком спрямляя, но ви­ дит и говорит сермяжную правду. «Кормят они их всякой химией, — говорит он про ножки Буша, что не мешает ему ими закусывать, — и спихивают нам, а мы, сдуру, не разобрав­ шись, травимся. Ну а потом — гроб с музы­ кой, а они нашу землю к рукам приберут». Конфликт выходит на стадию неприми­ римости, и начало его это только недоразу­ мение, быстро бы закончившееся мировой и распитием бутылочки. Классовое чутьё не подводит Лукича: новые хозяева жизни — его классовые враги, а те, кто им стал слу­ жить — ещё большие его враги, потому что барских холуев на Руси не любили больше, чем самих бар. Но и эти новые бары — толь­ ко слуги, пешки в игре кого-то невидимого, хладнокровно играющего на гигантской дос­ ке земного шара странами и народами, ка- кай-то секты космополитов, преобразующих, и небезуспешно, мир в «единое человечье общежитие», где, прав Лукич, нет места на­ шей нации. И как их ни обозначай (а Лукич их обозначил масонами), дело приходится иметь не с ними, а только с их слугами, про­ стодушно считающими себя не исполните­ лями чужих замыслов, не посвящёнными в эти замыслы, а вершителями чужих судеб. Чем искушают лукавые честного, бес­ корыстного служителя Мельпомены? Живёт он в обыкновенном доме, в более чем скром­ ной квартире. Да его и не интересует, как настоящего творческого человека, матери­ альное по причине того, что жаль дорогого времени на него тратить. И он не замечает своей бедности, вернее она не удручает его, потому что не обидна. И вот его друг, кото­ рый ничем не лучше его, быстро в новом времени освоился. Всё у него есть: красивая жена, дети, престижная работа, особняк и т. д. Полный джентльменский набор «новых русских». А у Жихарева ничего. Только те­ атр, который вдруг стал не нужен государ­ ству. И униженное понимание и своей ни­ щеты, и нищеты театра, кажется, из одних прорех состоящего. И латать эти прорехи Жихареву. А новые хозяева, которые, как за­ мышлялось, осыплют театр своим меценат­ ством, не торопятся раскошеливаться. И сам Жихарев из уважаемого человека превраща­ ется в нищего, просящего подаяния у тех, кто был пять лет назад никем, у того же своего друга Шевелёва. А актёры нуждаются и в еде, и в одежде, и в жилье, и в отдыхе. Потому так раздражён режиссёр, что всё это вдруг ста­ ло его головной болью. И Жихарев пытается из унижающей его роли просителя перейти в привычную ему роль режиссёра. «Ничего ни у кого не про­ сите. Придут и сами дадут». Его точно выс­ троенные диалоги нацелены на адресную по­ мощь. Не хотите помогать всему театру, по­ могите конкретно юному дарованию, прозя­ бающему в общежитии. Так Жихарев прода­ ёт сначала юную «Офелию», делая её содер­ жанкой своего друга, а потом и его, «принца датского», жене приятеля Шевелёва. Наивный, он хотел использовать этих людей, обучить их, как своих актёров, благо­ родным манерам, привить вкус к настояще­ 165