Сибирские огни, 2006, № 1

строятся для них шалаши. Она также дает дополнительный вкусовой эпитет «шумной весне» и березовый привкус образу авгус­ товской вселенской ночи: «Эти белые плечи берез \ отцелованы в ночь звездопада». А «рощица тонких берез» может дать жизнь целому стихотворению «Березы Монголии», где играют роль и самих себя — деревьев с трудной приживаемостью в горах, кочевьях и песках Гоби, и людей — русских эмигран­ тов, которым «снится иной бережок». И толь­ ко березы, по-сибирски рифмующиеся с «морозами» могли подвигнуть смекалистый ум поэта на нестандартный эпитет: «Старо­ славянский снежок». В поэзии М. Вишнякова немало и дру­ гих древесных образов любимой Даурии, полынно-горького Забайкалья. Но и они столь же изменчивы, как живое вещество поэтических берез. Это и вербы, которые могут пахнуть, «как нежно-горячие ноздри коней», и «утренняя белизна» которых рож­ дает у поэта «младенческие» ассоциации: «Словно грудных младенцев распеленала весна». Это и «нагорная лиственница»: ка­ леной «огнем и звоном высоты», пропитан­ ной «сырцом ядреным», желтой, «как ярый воск», в ней «вихри солнечной живицы и острый запах гроз». Олицетворение сибирс­ кой природы, кладезь и вместилище едва ли не всех ее жизненных проявлений, она и для человека больше, чем дом: через листвен­ ничные бревна в него переходит «живая сила дерна» — сила почвы в ее природном и ду­ ховном дикорастущем целом. Так и поэзия М. Вишнякова растет и здравствует всем, чем богата природа Забай­ калья. Единство дерева и человека, вольно­ го, сочного роста и ветвящейся, нуждающей­ ся в хлорофилле мысли у поэта очевидно. Тем более что он сам об этом пишет так: «Ствол крепок не только стремленьем к вер­ шине, \ не только приростом к узлищам зем­ ным, \ а чем-то неведомым, чем-то иным. \ Витают по дереву проточины мысли \ о бренности глуби, о тщетности выси, \ и кровь леденя, затворяя язык, \ над промыслом ра­ зума плачет родник». «ДАУРСКИЙТРИЛИСТНИК» Эту идею «неведомого» роста, тожде­ ственного жизни осмысленной, человечес­ кой и родовой, почти тотемно связанной с почвой, «дёрном», М. Вишняков реализует в цикле трехстиший, так и названном «Даур­ ский трилистник (венок судьбы)». Стихи здесь «прорастают» хоть и строго по три, но обра­ зуют столь непредсказуемые «соцветия», что эту заданную троичность и не замечаешь, что значительно расширяет биографическое пространство обычного жизнеописания. Отсутствие рифм в этой живой биомассе стиха кажется абсолютно естественным для «ботанических» стихов и придает ему харак­ тер пульсации образов, с дантовскими тер­ цинами или японскими хайку связанными отнюдь не канонически. То, что при рождении будущего поэта и «звезда сверкала», и «багряный березовый лист слетел» в окно — знаки не избранности новорожденного, а, наоборот, его исконной принадлежности природе, иерархий не при­ знающей. Потому и «колыбель у окошка», и «деревня в полях и лесах» качаются в «Даур­ ском трилистнике» в унисон — «на солнеч­ ной нитке» одной вертикали, от неба до зем­ ли, дающей рост и цвет человеку, листу и дереву. Параллелизм духовного и природного («осколки утренней молитвы, \ как блестки солнца в сонном роднике») так же не мате­ матически строг, как и соцветия строк в стро­ фе. «Гора Сосновая синеет \ зовет и дразнит мировым пространством. \ А что там даль­ ше, мама, за горой?» Это значит, что неизве­ стного всегда количественно и качественно больше, чем известного, видимого. Асим­ метрия — единство причины и следствия в «трилистниковой» поэзии М. Вишнякова. «Качнуть бадейку» в ночном колодце, зна­ чит здесь — потревожить космос. И тогда сверкание «в окнах русской зимы» и чтение «учительницей Пушкина» предстают собы­ тиями столь нераздельными и неслиянными, что кощунственного вопроса о причиннос­ ти и последовательности событий тут не воз­ никает. Впрочем, один, нам уже известный «бе­ резовый» закон поэтического видения и слы­ шания поэту уже открылся: «Я, видимо, очень люблю березы, \ иначе б откуда их милый шелест \ все время стоит в ушах». Занял свое место в поэтической системе об­ разов и ее родной брат кедр: «Ломает буря молодые кедры, \ трясет вершины, обрыва­ ет ветки; \ гнись, неуступчивый, по ветру гнись!». Другими элементами этой перио­ дической системы, открытой «Даурским три­ листником», становятся любовь («руки спле­ тались, луна золотилась»), Россия («россий­ ская ненастная погода \ рождает лень и дол­ гое терпенье»), Бог («сам Сатана ввергал меня во тьму. \ Но тщетно, рыжий, к Богу я ушел»), литература («как жить, учили нас родители \ и Пушкин, иНекрасов и Толстой»), русскость («я, видимо, очень русский, \ ина­ че откуда б счастливые слезы \ при виде тро­ пинки во ржи?»). Состав поэта — химический, физичес­ кий, духовный — таким образом, очень под­ вижен, его субстанция легка и тяжела одно­ временно. Он может летать «на странном 160