Сибирские огни, 2006, № 1

Владимир ЯРАНЦЕВ «И МНЕ ХОТЕЛОСЬ ВСЕ ПОНЯТЬ И ПЛАКАТЬ...» Несколько этюдов о поэзии М. Вишнякова О чем писать сибирскому поэту, как не о природе? Но не в плоскости пейзажей и натюрмортов. Сибирская муза не терпит от­ страненности, ленивой кисти, равнодушно­ го взгляда, не может быть она и внеполитич- ной и вненациональной. Если уж взялся пи­ сать о Сибири — осознай свое природное и духовное родство с ней. Почувствуй в себе течение травяных и древесных соков, птичью высь и конскую прыть, ощути на губах вкус степных солончаков и пыль от овечьих отар и верблюжьих караванов, угадай трепет сво­ его славяно-сибирского сердца, напитанно­ го всем этим неброским богатством. И толь­ ко тогда садись писать. Впрочем, тогда пи­ сать за тебя будет сама природа, с которой сибирский поэт сумел себя отождествить. КЕДРИБЕРЕЗА Такую поэтическую метаморфозу ис­ пытал, как видно, и Михаил Вишняков, когда ощутил в себе дар поэта Сибири. Кедровым посохом увиделся ему этот дар, о чем он поведал в одноименном стихотворении, от­ крывающем книгу. «Фамильное родство» с «веткой жизненного древа», пробивающего­ ся «напряженным словом», определила и характер поэзии М. Вишнякова — «резкий и бессломный в столице и в степной глуши». Отныне кедр кажется олицетворением поэти­ ческого вдохновения, его породы, запаха, роста, самой души и плоти поэта. Невольно вспомнишь пушкинского «Пророка», чью природу изменил библейс­ кий шестикрылый Серафим. И когда чита­ ешь строки: «Прислушаюсь — кедровый посох постукивает в тишине», понимаешь их по-своему. Веришь, что душевный и словес­ ный строй стихов М. Вишнякова определяет вошедший в саму его плоть символ сибирс­ кой земли — мощный, сурово-красивый, полный жизненных соков, щедро плодоно­ сящий кедр. «Водвинутый» диковинным сибирским Серафимом в «отверстую» грудь поэта этот кедровый дар позволяет ему видеть, пони­ мать, осязать многое. Особенно впечатляет способность поэта ощущать «дольней лозы прозябанье», то есть рост, силу, мужание си­ бирско-забайкальской флоры: деревьев, трав, цветов. Он сердцем чувствует, «как больно первому листу \ в конце сибирского апреля \ пить голубую мерзлоту \ и зябко помнить о метели». Удивительный образ «солнечных заноз»-«жилок», которые зудятся под зеле­ ной кожей этого листа говорит о поистине пророческом даре проникновения в живую суть природы. Необычен и образ июня, «набродивше- го березами, вербами, хмелем телесным из­ бытком цветов и некошеных трав». Порази­ телен и вишняковский «даурский багульник». Его корни «как пахари трудятся», «живучий, колючий, упрямый кустарник» он олицет­ воряет подлинно сибирскую породу: «Зада­ ча не просто вцепиться и выжить, \ задача — так буйно и ярко цвести». Если лист, расте­ ние, цветок — образ души, рождающегося плода-слова, то дерево, древо, воплощает в себе мудрость дальновидения творца, рус­ ского по происхождению. Именно поэтому главное дерево здесь — береза. Березовые образы — как черно­ белая метаморфоза кедровой поэзии М. Вишнякова. Живым, дикорастущим, меняю­ щимся на глазах, им часто тесно в рамках традиционного типажа есенинской березы- девушки. У него это и «чернокорые березы из Нерчинского завода, \ как декабристские жены, светло стоят вдоль дороги», и образ провинции, спящей «глубоко, но обманно, \ как белое тело березы в коре», и «крест из мореной березы», который внуки поставили своей бабушке-кержачке. Береза у поэта мо­ жет быть «ревнивой», «неспокойной» и даже «горбатой». Из нее могут делать «березовые доспехи» древнерусские воины, приносящие «жертвенную требу» — «девушку семнадца­ той весны», но она же глубоко ранима, и поэт «забинтовывает» потом туманом. Березой хрустит ноябрьский мороз, ею пахнут майские губы влюбленных, из нее 159