Сибирские огни, 2006, № 1

«Вот и ушла в небылое эпоха / дутых геро­ ев, лжецов, скоморохов, / гнувших Россию, как ветер нездешний. / Камо грядеши? О, камо грядеши!?» К сожалению, подлинно НЕЗДЕШНИЙ ветер какраз и задул после того, как с государственной сцены сошли эти, пус­ кай и «дутые», но всё-таки сохранявшие по­ литическую (и какую-никакую экономичес­ кую) стабильность в СССР герои. Вот потом- то у нас, собственно говоря, и начались не­ скончаемые и кощунственные танцы на мо­ гилах былого величия и славы: «Допивается чаша славянства. / Вымирает, как обры, народ, / покоривший такие пространства, / сам попавший в такой оборот». Никто не спорит, Россия — такая страна, что в ней практически в любые периоды истории было трудно жить «весёлым и честным», но в наши дни это стало особенно невыносимо. Сегод­ ня — тут «воля чеченцам, свобода цыганам / и всем племенам этим диким и странным, / где чукча из чума, как из анекдота, / смеётся над всеми легко и вольготно. / А русский, поднявший гранёный стакан, / вчера не на­ пился и ныне не пьян...» Но дело, однако же, вовсе не в том, что сильнее осуждает и не приемлет душой поэт Михаил Вишняков — хрущёвскую оттепель с её обезличивающей стандартизацией («В большом Свердловске, в маленькой Чите / одни и те ж безликие строенья. / Архитек­ тура стала поклоненьем / чему угодно, но не красоте»), брежневский застой с его фальшью и почти тотальным дефицитом («...Что мне общие слёзы земли, / если дома так пусто и голо? / Если сердце, вещая беду, / не печётся о видимой славе, / если снова талоны в ходу / в эталонной для мира дер­ жаве?»), горбачёвскую перестройку с её апокалипсическими катастрофами («Когда взошла Полынь-Звезда, / непогасимая в то утро, / то не трагедия труда, / а ужас пе­ ред русской смутой / явил народам нако­ нец, / что мир посажен, как Чернобыль, / на цепь из ядерных колец, / а космос — только крышка гроба»), ельцинское самодурство с пьяным дирижированием и нескончаемой правительственной чехардой («Доложили Чубайсу, / Ельцин был с похмела. / — Я вас всех отдубасю / за такие дела!..») или пу­ тинское холодное многоговорение, под шум которого тонут наши атомные подлодки, па­ дают самолёты, распродаются за гроши на­ циональные богатства и недра да стремитель­ но вымирает государствообразующий рус­ ский народ («Очарованье Путиным погас­ ло»), — дело в том, что современная исто­ рия, включая как «железо-атомный» XX, так и однополюсно-глобалистский XXI века, не несёт в себе ничего, кроме разрушения кра­ соты и гармонии да насилия над человечес­ кой личностью. «Люди читать устали / и занялись борьбой. / Век проходит, как Ста­ лин, / каменный и рябой», — тоже с нескры­ ваемым чувством усталости констатирует поэт. Российская история последних полуто­ ра столетий воспринимается изболевшимся сознанием Михаила Вишнякова уже не столько как портрет народа в его духовном развитии, сколько, скорее, как его наглая и подлая подмена на некий «чёрный квадрат», сквозь который пугающе смутно проступа­ ют какие-то полуапокалипсические картины: «На исторической родине зла / светятся тюрьмы, бараки пылают. / Власть, как ов­ чарка, пронзительно лает. / Чья здесь душа отзовётся на лай?!» Всё это, как говорится, действительно имеет место быть в нашей реальности, однако душевный трагизм авто­ ра двухтомника многократно усиливается ещё и тем, что, видя то реально осязаемое ныне зло, которое принесли России действия Немцовых и Чубайсов, он в силу каких-то своих внутренних причин не может (или же не желает) отделить семьдесят лет — пускай временами и трагического, но всё-таки — вдохновенно-счастливого шествия России к коммунизму от разрушительного и крова­ во-лживого горбачёвско-ельцинско-путинс­ кого двадцатилетия. Из-за этого аура сегод­ няшнего российского апокалипсиса распро­ страняет своё зловоние и на весь советский период с его достижениями, победами и три­ умфами, вследствие чего тот однозначно положительный вектор, которым можно было обозначить рассмотренное нами чуть выше историческое «русло» вишняковской поэзии, накладываясь на столь же однознач­ но отрицательный вектор «русла» совре­ менной тематики, перечёркивают друг дру­ га и взаимосокращаются, в результате чего сохраняют свои значения только два первых русла, выраженные массивами стихотвор­ ных посвящений живым и мёртвым сорат­ никам по литературному творчеству да об­ ращениями к темам природы. Впрочем, поэт и сам однажды заметил, что всё, представля­ ющее собой продукт деятельности челове­ ка, однажды погибает и утрачивает свою цен­ ность, и только созданное Богом сохраняет свою изначальную гармоничность и продол-, жает своё движение от столетия к столетию. Как кони, которые приходят и пасутся посре­ ди брошенного людьми, опустевшего и за­ росшего травой двора: «Что тянет их сюда под вечер, / какая русская печаль? /Всё оди­ чало. Только вечность / одна не может оди­ чать». Таким образом, муза поэта в очеред­ ной раз выводит нас к тому невинному и чистому желанию «поселиться в избушке», с которым мы уже сталкивались, рассмат­ ривая второе «русло» его поэзии. И в вызре­ вании этого столь непритязательного, на пер­ 157