Сибирские огни, 2006, № 1

/ проходят караваны и дожди...» История для Михаила Вишнякова — это не просто оставшиеся за спиной даты и факты, но его реальная среда обитания: он дышит теми же ветрами, что били в лицо Чингисхану и кня­ зю Игорю, обжигаем теми же морозами, которые до костей пробирали ссыльных де­ кабристов и репрессированных Бамлага, хо­ дит по той же тайге, по которой бродили ка­ заки Ерофея Павловича и даурские парти­ заны, пьёт из тех же колодцев, из каких чер­ пали воду его деды и прадеды: «Когда мой дед был молодой, / а бабушка молодень­ кой, / они ходили за водой / колодезной, холодненькой. / Босые ноги жгла роса, / вилась тропинка узкая. / У бабушки была коса / пушистая и русая. / Век девятнад­ цатый сиял / над полем и над звонницей. / Тогда никто не понимал, / чем это всё за­ кончится...» Не понимаем этого и мы сегодняшние, хотя апокалипсические картины разворачи­ ваются уже не где-то на мифологических просторах, а прямо у наших собственных окон. Потому что причины сегодняшних российских бедствий, скорее всего, следует искать не в абстрактных учениях о законо­ мерностях смены общественно-экономичес- ких формаций, а в тех, так до сих пор и не преодолённых нами за столетия грехах и по­ роках, которые мы упорно переносим в сво­ их собственных душах из одной эпохи в дру­ гую. Не случайно же поэт задаётся таким тревожащим его (и беда в том, что, похоже, почти едва ли не его одного во всей стране) вопросом: «Ведь что-то же в мире связу- ет / в любом отдалённом краю / и эту эпоху сквозную, / и личную совесть мою?..» История — это портрет народа в его развитии, портрет не статичный, а, как ска­ зали бы ушлые сегодняшние компьютерщи­ ки, анимационный, то есть — движущийся, показывающий изображённого на нём пер­ сонажа не в застывшей неподвижности, а именно в его действиях и поступках. Народ на протяжении своего шествия по истории может совершать великие подвиги, а может — и безумные ошибки, но главное, что по­ казывает история, это — то, что в истори­ ческом плане народ представляет собой один общий организм, некую суммарно-коллек- тивную величину, одно неразрывное целое, связанное общим языком, памятью, тради­ циями, верованиями, культурой, идеями и целями. Там, в глубине тысячелетий, выко­ вывался наш славянский дух, формировался народный характер, добывались наши наци­ ональные победы: «Идут дружинники и вой, / несут мечи над головою, / плывут на лодиях гонцы. / — Найдёшь ли рать, чтоб покорила / сынов Перуна и Ярила? — / кри­ чат на требищах жрецы...» Там, в толщах исторических пластов, в которых искусство и созидательный труд то и дело переслаива­ ются эпидемиями, войнами и бунтами, ле­ жат истоки того спасительного для русских людей чувства, которое мы называем патри­ отизмом и которое расщепляется на такие простые, на первый взгляд, но такие держа­ вообразующие составляющие как: «Отече­ ство. Народ. Служенье долгу. / Потреб­ ность правды. Жажда красоты...» Обращение к истории оказывается на­ сколько спасительно-подпитывающим для поэта, насколько же для него и опасным, ибо, с одной стороны, открывает перед ним без­ дну широчайших народных характеров, при­ меры неистового служения Отчизне или высокой идее, образцы государственных де­ яний, галерею выдающихся личностей, раз­ лив национально-освободительной борьбы, торжество многовековых этнокультурных традиций и расцвет национальных литератур и культур, а с другой — даёт возможность сравнить всё это с уровнем интеллектуаль­ ного, духовного, культурного и гражданско­ го развития общества в наши дни и прийти к горькому и неутешительному выводу о его деградации, почти полной утрате своего мен­ талитета и превращении в безликую массу разобщённых потребителей хот-догов и пива «Клинское». «Догорает страна, как осин­ ник. / Верить — больно, не верить — боль­ ней. / Ничего не случилось с Россией — / дым Помпеи клубится над ней». Стихи пос­ леднего четвёртого «русла» — это самые тяжёлые страницы во всём двухтомнике Михаила Вишнякова, передающие его пол­ ную разочарованность современностью, причём не только двумя последними деся­ тилетиями с их откровенно бесчеловечным реформированием устоявшейся жизни, но многими сторонами советской действитель­ ности 70-х годов. Вот как он пишет в стихот­ ворении «Семидесятые годы не резкие» об этом периоде российской истории, получив­ шем в устах «прорабов перестройки» оскор­ бительное название «застоя»: «Словно на­ зревшее сопротивление, / в каждой газете цитаты из Ленина. / память открылась и совесть горчит. / Интеллигенция глухо вор­ чит. // Но раздражает молчанье народное. / Может быть, вбитое, может, природ­ ное. / Каждый задумался наедине. / Звон орденов, словно шквал по стране...» Однако и разрушение казавшегося многим ещё не­ давно ненавистным строя не принесло же­ ланной свободы и благоденствия ни народу, ни его интеллектуальной элите— писателям. Более того, воспринимавшийся как нечто предельно негативное для развития страны период стагнаций сменился ещё более неяс­ ной и пугающей фазой, за которой не видно ничего, кроме тоски и бесперспективности: 156