Сибирские огни, 2006, № 1

чувствовать, как душа наполняется тихим светом простого естественного счастья — в этом, пожалуй, и была одна из самых боль­ ших радостей ещё не отравленного соблаз­ ном гордыни человека. От принадлежащих к этому «руслу» стихов веет таким же уми­ ротворяющим покоем, как от полотен Леви­ тана и Васнецова, их можно прописывать, точно лекарства, от нервных срывов и сер­ дечного расстройства. А можно просто бро­ дить среди них, будто посреди деревьев, цве­ тов или сугробов, напитывая душу красотой и беззлобностью разворачивающегося перед глазами почти сказочного мира, в котором нет ничего неживого и не одухотворённого: «Как тёмные старцы, молчат предо мною / деревья в натёках янтарного зноя, / в про­ точинах витиеватых ветров, / в зарубках неведомо чьих топоров»; «Белые вербы Даурии, утренняя белизна. / Словно груд­ ных младенцев распеленала весна. / Яркое солнце выпило белые шапки льда. / Возле степных колодцев громко ревут стада»; «Нагорных лиственниц, калёных / огнём и звоном высоты, / пропитанных сырцом яд­ рёным / стволы, как ярый воск, желты»; «И ударил в ноябре мороз / чистокровный, кованый на зорях, / с крепким хрустом сне­ га и берёз. // Словно в прорубь вмёрзшая звезда, / вся в занозах инея и солнца / заиг­ рала льдинками вода. // Как тут усидеть наедине! / Даже остроглазая синица / про­ дышала «зёрнышко» в окне»; «Лето в раз­ гаре. И запахи резки и дики. / Вереск удуш­ лив, багульник пьяняще-медов, / пади, как синей пургой, замело голубикой, / за пере­ валом — озёра звериных следов»; «Эти бе­ лые плечи берёз отцелованы в ночь звездо­ пада, / и склонилась заря к повороту зем­ ной колеи...» Цитировать стихи этого ряда можно было бы ещё и ещё, из них выходишь так же неохотно, как из берёзовой рощи, отгоняю­ щей лепетом своих листьев все наваждения и тревоги окружающего века. А ведь есть ещё очень плотно примыкающие к этому «руслу» (можно сказать — пораскинулись, точно, таёжные заимки по его берегам) сти­ хи об испоконвековечном, как и сама при­ рода, и подчинённом законам и ритмам этой самой природы забайкальском быте, кото­ рый, я бы сказал, уже и сам по себе пред­ ставляет некий своеобразный подвид поэзии. Поэзии — народной жизни: «Терпкий дух непаханой земли. / Табуны. Стада. Ско­ топрогоны. / В избах деревянные иконы / с ликом косоглазого Ильи»; «Дом под кры­ шей, где застряли в трещинах / яркие ос­ колки синевы, / крепкий запах мокрого орешника / и сырой картофельной ботвы. / Пол из плах широких, ровно колотых, / вы­ холен со щёлоком, с дресвой, — / отливает белизной и золотом, / и притрушен свежею травой»; «Золотые осенние рыжики / в светлых вёдрах, под крепкими крышками / усолели — отведать пора. / Лист сморо­ дины снимешь, и точно! — / зарумянились нежные, сочные — / жар зари — по эмали ведра!»; «В последние копны у тёмной реки / легли, остудившись, тяжёлые травы, / и женщины тихо снимают платки, / и ждут мою лодку, боясь переправы...» Для того, кому однажды открылась поэтика этого ус­ тановленного Самим Творцом размеренно­ го уклада, счастливая жизнь отныне стано­ вится невозможной вне координат естествен­ но-природного цикла бытия и чистого, рас­ тительно-животного, окружения. «Для бур­ ной, впечатлительной души / не много надо... Вот расцвёл багульник. / Вот чир­ кают по синеве стрижи. / Вот май пьяне­ ет, буйный и разгульный»; «Чарует мир, где солнце тонко светит, / а ночью звёзды инеем шуршат. / Живи, как Бог, сезон или столетье — / ум чист и ясен, и вольна душа»; «Поселился в избушке. Пишу. / А не пишется — лампу гашу. / Наблюдаю за щелью небесной — / что там делает кто- то не местный?..» Последнее четверостишие — это уже попытка осуществления своего собственно­ го рецепта жить «как Бог», стремление соот­ ветствовать тем выводам и истинам, к кото­ рым поэт подходил на протяжении всего сво­ его творчества, то погружаясь за ними в кни­ ги своих друзей и литературных предшествен­ ников, то отправляясь в укромные уголки Забайкалья, а то пускаясь в странствия по давно отшумевшим векам и эпохам. Здесь, в образующих третье тематическое «русло» стихах и поэмах исторической тематики, вспархивают имена Аввакума, Чингисхана, Пущина, Лунина, вспоминаются древние легенды и были, звучат мотивы славянской истории, пересказываются детские воспоми­ нания, семейные хроники и воссоздаются иные картины российского прошлого и жиз­ ни далёких и не очень далёких предков. И, надо сказать, что история входит в стихи и судьбу поэта вовсе не из одних только му­ зейных залов и архивных книгохранилищ, она окружает его повсюду — запечатлена в по­ темневших особняках и зданиях Читы, ста­ ринных сибирских трактах, названиях забай­ кальских рудников и селений, острожных песнях, пересказываемых стариками воспо­ минаниях о гражданской войне, да, в конце концов, просто разлита в самой природе: «Старинные казачьи караулы. / Граница. Вечер. Громыханье туч. / Прибрежный ве­ тер, обрастая гулом, / как ил в протоке, вязок и шипуч. / Прядёт Аргунь свои седые воды. / Но — чу! — лишь ухом к плёсу при­ пади: / ржут табуны, сшибаются народы, 155