Сибирские огни, 2006, № 1

Так вот, Степан был из Селезней. А она в девичестве— Тихоненкова. Если в Прудках женились на своих, то жених всегда забирал невесту на свою сторону пруда, в примаках не оставались, тут это считалось зазорным. Так Селезни и Тихонята и сохранялись в чистоте. Пожили они всего-то две полных недели и несколько дней. Гуляли до свадьбы больше года. Он и на руках ее через протоку носил, когда из Тихонят перебирались в Селезни и обратно. И в стогу колхозном, в снопах, раза два ночевали. А притронуться к себе она позволила только после свадьбы. Наутро Степан пошутил: я, говорит, думал, что мы и дальше будем так жить — спать через шторочку... 22 июня, после обеда, лыки драли возле ручья. Их бригада, вся колхозная моло­ дежь. Развеселились, раздурились. Стали водой плескаться. Лыки-то сразу связыва­ ли в большие вязанки и опускали в воду, отмокать, под камни, под гнет, чтобы не подняло и течением не унесло. Так вот, в воду пошли девчата да молодицы. А ребята им подавали вязанки. Девчата начали плескаться. А те попрыгали к ним, да в воду их! Ну, шуму было! Ну, брызг! Ну, визгу! Тут председатель приехал. Увидел их, хотел окликнуть, что-то сказать, но махнул рукой, сел на пригорке, кепку снял и закурил. Докурил председатель свою папиросу и говорит: «Война!» Тут все сразу и утихомирились. «С кем?» — «С германцем». А уже назавтра Степан ушел в военкомат. Так и не отпустили его, даже попро­ щаться. Вечером прибежала на станцию проводить его. К поезду едва успела. Как ушел, так и канул навсегда. Ни письма от него, ни весточки. К осени пришла казенная бумага: пропал без вести. А фронт уже приближался к Прудкам. За Рославлем гре­ мело, ночами стало подниматься зарево. «Да что ты, подруга, окаменела вся? Что ты? Может, еще живой где?.. В извеще­ нии ж не сказано, что убит. Может, в плену твой Степан», — утешала ее соседка. И нить надежды, совсем было истончившаяся, как пряжа, вдруг окрепла в ней: а что как и вправду не убит, живой? Да нет, убит он, погиб, погиб ее Степанушка... Но всем приходили похоронки, а ей одной— без вести. Без вести— это, значит, неизвестно в точности, убит он или живой, догадалась она, катая в голове бессонны­ ми ночами это скользкое, непонятное «без вести». Тогда же, осенью, она уже знала, что беременна. Зимой, когда пришли немцы, в самые холода она родила мальчика, Ивана. Два года пробыли они в оккупации. В сорок третьем, летом, наши начали наступать. Но неудачно. Дошли до Пруд­ ков и остановились. Навалились на них немцы. И много танков наших пожгли в поле, много солдат побили во ржи и в лесах вокруг. Через Прудки погнали пленных наших бойцов. Шли оборванные, все в бинтах. Степанида выскочила на улицу. Сердце зашлось: нетли среди них Степана? Колон­ на большая, а они все мазаные-перемазанные, в крови, и — на одно лицо. Где ж тут родного узнаешь? Стала звать: «Степан! Степанушка! Гдеж ты, миленький мой?» Итут вышел из колонны один боец. Так к ней и шагнул, какшагнул быСтепан. В танкистском комбинезоне, в черном шлеме. Рука на перевязи. «Ты ж не Степан!» —-вскрикнула она, но хлеб, ковригу, которую ухватила с лавки, все же ему целиком сунула. Почти все лето простояло тихое. Из леса шел запах. Ходили иногда, собирали трупы убитых наших бойцов и закапывали там же, в воронках. Среди убитых Степана не было. Вся деревня ходила, тоже своих искали. В августе в стороне наших позиций снова загремело. Начали летать самолеты. Особенно ночами. И староста, дядя Василий, приказал всем рыть в овраге землянки. Потом, после освобождения, в них и жили. Хорошо, что тогда вырыли, а то пришлось бы в поле зимовать. Вырыли землянки. Дядя Василий ходил, посматривал, чтобы глубже копали. Бранил, если настил тонкий клали. «Бабоньки, милые! — сипел он, оглядываясь на небо. — Себя не жалеете— детей пожалейте! Глубже копайте, я вам говорю. Хлевы разбирайте на накат. В два ряда!Иначе— до первой мины...» Но вскоре в Прудки приехали жандармы. На трех мотоциклах. Начали всех выго­ нять из домов. Согнали в колонну и— по большаку. «На Рославль гонят»,— догадал­ ся дядя Василий. 116