Сибирские огни, 2006, № 1

— Я-то дома. А вот ты где находишься?— спокойно сказал Кондратий Ильич и даже не пошевелился на своем стуле под потемневшим в сумерках Николаем Угод­ ником. — Ну-ну... Еще чем-нибудь попрекни. На свои гуляю! На кровные! Последнюю рубаху сыму, а выпью! Да! А кому какое дело? Мой батька до Берлина дошел! А ты котелки немецкие лизал. Но... я не хуже тебя живу. У меня тоже все есть. — Ну, ладно. Хватит! Пошел прочь!— Кондратий Ильич встал, и усталое потное лицо с подоконника сразу исчезло. Только тяжелая ветка недавно отцветшей сирени бесшумно покачивалась на том месте, где оно гримасничало мгновение назад. Мы несколько минут молча сидели в сумерках. — Шурка. Сосед, — Кондратий Ильич вздохнул. — Я его в прошлом году на лечение, дурака, устроил. Думал, человек в него вернется. И месяца не продержал­ ся... Нету силы воли. Степаниду жалко. Пропил все. Из дома тащит. И руку на нее уже поднимал. На матерю. А на меня злится, что опохмелиться не даю. И не дам. Вчера Степаниде пенсию принесли. Теперь дня три-четыре пить будет. А потом придет, будет в ногах валяться, унижаться. Мерзавец. Плохо кончит. Немного погодя в глубине проулка что-то треснуло, глухо ударилось оземь, и хриплый голос будто эхом взревел: — A-а! Родину продали! Фашисты! Волки позорные! Последнюю рубаху!.. — Он что, сидел?— спросил я. —-Да нет, так, дурачится. Форс на себя напускает. Мы на всякий случай вышли во двор. В хлеву, под тусклой одинокой лампочкой, одна из женщин, видимо, молодка, доила черно-пеструю огромную, как печка, ко­ рову. Звонко били струи в пустой подойник. Но вскоре он стал наполняться, и звуки струящегося молока опали до шороха. Корова вздыхала. А женщина ей что-то гово­ рила, не зло бранила. Я сразу вспомнил детство, наш двор, мать и ее разговоры с коровой Зорькой во время дойки... Мать доила Зорьку, а я стоял рядом с кружкой и ждал парного молока. — Таня, ну что, хорошо отдает? — спросил молодку Кондратий Ильич. —Хорошо. Он ее не тронул. Пускай только пальцем тронет -—утоплю. За ужином Кондратий Ильич сказал: — Когда-то, до революции, дед Шурки, отец Степаниды, владел здесь мельни­ цей. На перекате стояла, недалеко отсюда. Ну вот, как выпьет, у него сразу и пошло старое играть... Порода. — Какая ж это порода? —-возразила старуха, все это время молчаливо сидев­ шая по правую руку Кондратия Ильича. — Старик Игнат Прокофьич смирный был человек, рассудительный, тверезый. А что он тебя пленом все попрекает? Ты ему тоже скажи... — Что? — А то! Тятьку он своего вспомнил: до Берлина дошел. А я-то помню, как он в полиции служил. До сорок третьего года. Вот кто немецкие котелки лизал! У-у, язык его распухни! — и, повернувшись ко мне, старуха пояснила: — Нас в сорок третьем, по осени, ослобонили. Войска наши пришли. А он, Никанор, отец пьяницы этого, у тетки своей в соседней деревне в погребе хоронился. Нашли и там. Поросенка у нас забирал. Братья-то мои старшие все на фронте были. Пришел, помню, с двумя нем­ цами и матери нашей говорит: Василиса, мол, отворяй хлев и выпусти поросенка, немцам надо. Мать— в слезы. А он и говорит: нечего, мол, слезы лить, видал я ваши слезы, выпускай, а то хуже будет, я, говорит, еще не доложил, что сыны твои в Крас­ ной Армии служат... Мать поросенка не выпустила, так он в хлев сам залез, выта­ щил. Немцы его тут же и зарезали. Палить не стали, а только требуху выпустили. Погрузили на телегу и увезли. Вот что он тут творил, пока наши отцы да братья на фронте воевали. С винтовкой по деревне ходил, попробуй ему что скажи. — В штрафной роте воевал Никанор,— Кондратий Ильич махнул старухе, что­ бы замолчала. — Вернулся живой, с медалями. Мы с ним всю жизнь в соседях. Добро жили. И на Девятое мая всегда бутылочку покупали... Летось помер от сер­ дечного приступа. Похоронили со всеми почестями. А сын вот, видишь, непутевый уродился. Последняя рубаха... 8 заказ № 587 113 СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ МГНОВЕНИЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ