Сибирские огни, 2005, № 7

— Где они? — спросил Басманова. Тот сразу понял, о ком вопрос, ответил: — На месте, государь. Не видишь ты— не видит чернь. Народ московский и впрямь пришел сюда полюбоваться на встречу государя всея Руси с родной матерью. Приказано им было встать по правой границе поляны ближе к лесу. Лишь те, кто ленился сбегать по нужде в лес, а оправлялись здесь же, не знали, что за спинами у них стоят стрельцы с пищалями, саблями и пиками. Многие хотели бы и уйти, но путь до дома был долог, некоторые пришли еще затемно, чтоб занять лучшие места, и возвращаться после полудня ожидания казалось им обидно и глупо. Люди болтали с устатку лениво. Прокричали славу прибывшему Димитрию, а после, когда он скрылся в стоящем на левой половине поля шатре, поприсели на корточки, разложили узелки, продолжили разговор: — Узнает, думаешь? — Узнает. Куда деваться старой? — А как узнать? Считай, пятнадцать годков не виделись. В Угличе, чай, отроком был, а ныне вон — муж. — Да, сказывают, Ксюшу Годунову топчет, как кочет квочку. Люди посмеялись и вновь принялись перебирать косточки Димитрию: — Сказывают, Ксения— краля видная. Он прямо ошалел от нее. Как увидит— штаны торчком! — Га-га-га!.. Ха-ха-ха!.. Шиши шныряли в толпе, примечая, кто говорит о государе сальности. — Я Нагую знаю,— донесся мужской бас. — Паскудная бабенка. Жопа— в два моих обхвата, а язык такой, что ежели в Радонеже зацепилась вчера, то нынче до Тайнинки не доедет. — Как так? — А так, что болтлива, как сорока. Что говорит — сама не разумеет. Трещит, трещит, а смысла нет. Два шиша с двух сторон стали проталкиваться к говорившему. Тот умолк. — И чего, дурак я старый, сюда приперся?— донеслось совсем с другой сторо­ ны. — Неужто скажет сучка, что не сын он ее?— и тут же сам себе ответил:— А хоть бы и не сын... Ближайший шиш рванул на его голос, но чья-то ловкая подножка уложила его под смех и улюлюканье толпы лицом в стерню. И хоть поднялся он с рожей в крови, никто не посочувствовал ему и тряпицы не подал. Так развлекался народ, ожидая приезда бывшей своей царицы. Еще сердились, правда, на проезжих, что ехали по делам своим в тот день в Москву иль из Москвы. Стража царская заставляла их спешиваться или покидать кареты и телеги, сходить с дороги к толпе и ждать со всеми, ибо дорога должна быть чистой, царю видной хорошо. Было сказано, что двигаться внутрь поляны за выложенную белым камнем черту не дозволяется. Кто двинется— тому стрела. А проезжавших становилось все больше и больше, от дороги с лошадьми и грузом отходить они не хотели, напирали на ранее пришедших, и то там, то здесь происходили скандалы, а то и потасовки. Солнце пекло, люди серчали: — А по мне хоть царица, хоть сучка шелудивая. У меня в телегах рыба! — Ты что царицу хаешь, негодник? Рыло, чай, отъел под Ивановым правлени­ ем. Я всю жизнь пустобрюхим жил, а такие, как ты, жирели, тварь! — Жирели? Как же! У меня батька и пять сестер с братом умерли с голоду при царе Иване. Кабы сам не сбежал от своего боярина, сдох бы с ними. А вот занялся делом— и выкупился. — А что ж тогда сидим, Димитрию орем славу? Будет, как папаша, кровь пить да голодом морить... — Не... Корела сказывал, что царевич обещал всем холопам дать вольную. — Полно чушь пороть. Государь без холопов — и не государь вовсе. Этот нас еще сильней прижмет, помяните мое слово. — Куда уж сильней?