Сибирские огни, 2005, № 7

ВАЛЕРИЙ КУКЛИН ИМЕНЕМ ЦАРЯ ДИМИТРИЯ 4 А тем временем прибыли в Москву воеводы московской рати: старик Катырев- Ростовский, князь Андрей Телятьевский, боярин Морозов, воеводы Кашин и Сукин. Князь Катырев о странной битве под Кромами не мог рассказать внятно, лишь лепетал про то, что в то утро спал он, а слуги подняли его, втиснули в карету и повезли сквозь невоюющее, но стонущее людское стадо прочь. Главный воевода наряда Сукин говорил, что палить из пушек ему запретил князь Андрей Андреевич. А сам Телятьевский плел про наваждение, про то, что видел он, как по мосту прут казаки Корелы, а мыслями не мог оторваться от молитвы к Богу. Все это они сказали царю и Думе, пали в ноги самодержцу, прося о милости и ожидая брани, казни. Но услышали от юного царя: — Бог свидетель, не ваша вина, что делом занимались вы не своим. Моя вина, что, скорбя о смерти отца, я послушался советчиков и вас назначил во главе войска. Впредь сам стану войска водить на поле брани и в помощники возьму не тех, кто родовитее, а тех, кто смыслит в деле воинском так, как мыслили князь Александр Невский и великий князь Дмитрий Донской. И вновь дрогнули лица бояр и задрожали руки их. Участие в войске — есть способ округления поместий их и вотчин. Не доблести для, а корысти ради рвались они в воеводы. Вдруг стали бояре понимать, что юный царь— мужчина не по годам, а по разумению. И это значит, что верной службой он признает не умение быть угодным ему лично и маменьке его, а истинную доблесть и службу тяжкую и пыль­ ную, родовитым непосильную и нелюбую. Царь сидел на троне, уложив руки на подлокотники. Скипетр и держава лежали на золоченых блюдах в руках двух рынд в белых кафтанах, стоящих по бокам от него. Федор смотрел на столп посреди палаты, разглядывал роспись на нем и думал, что Грановитая палата сама по себе выглядит державой, потому что столп посреди нее есть царь-государь, стены — народ русский, а крыша — Дума боярская. Качнутся стены — рухнет свод... И все же опора всему — столп, который держит свод. И без свода— не палата это, а загон для скота. Все— главное, ни без чего нельзя обойтись... Так говорил ему отец, царь многомудрый, но несчастный, ибо хоть и мог он властвовать судьбою, но ему исхитрились перерезать нить жизни как раз тогда, когда он собирался властной рукой в державе смуту искоренить и сыну передать страну успокоенной. Не успел... Оставил землю Русскую в минуту скорбную и страшную, и долг сына теперь сделать то, чего царь Борис сделать не успел. — В Разрядные листы пусть занесут имена изменников всех! — сказал Федор строго. — Не только поместья, но и вотчины их велю передать в казну. Жен и детей изменников пусть приведут в Москву, чтоб порешить, чем кормиться им впредь. Бояре переглянулись. Покушаться на вотчины позволял себе лишь Иван Василь­ евич. Да и то было это в те давние времена, которые помнили один-два из присут­ ствующих. К концу жизни Грозный-царь и опричнину разогнал, и многим опальным вотчины вернул. Он-то природный был царь, мог себе позволить сказать: «Земля правится нами, государями, а не судьями и воеводами. Жаловать землей мы своих холопов вольны да и казнить тоже». А этот засранец Борисов на что замахнулся? Отца его на престол возвели, потому что он сильнее всех был и, надо признаться, лучше. А сын его по какому праву? Царь глянул на них грозным оком, и руки его, лежащие по-прежнему на подло­ котниках трона, напряглись и побелели. — О державе прежде всего должны мы с вами думать, бояре, — сказал он. — Свое забыть. Идет беда. По ряду дьяков от двери до края стола пронесся шепоток. — В чем дело? — спросил царь. Поднялся АндрейЩелкалов. — Донесли, что два отряда донцов подошли к Москве. Один вошел в Кожевники и там рассыпался. Другой пошел к дороге Ярославской. Отряд в Кожевниках мало интересовал присутствующих. Обозы с хлебом с юга давно не шли в Москву. Да и не мог отряд быть крупным, коль просочился незамет­ но меж Донским и Даниловским монастырями. Боя не было, ведь пушечную пальбу