Сибирские огни, 2005, № 7

ВАЛЕРИЙ КУКЛИН ИМЕНЕМ ЦАРЯ ДИМИТРИЯ что мы, сидя в Москве, почуять не можем. Я говорю о том, что Речь Посполитая и Швеция ждут смуты на Руси и готовятся к войне, а люди, живущие на рубежах, об этом ведают и торопятся припрятать все, что может враг у них отнять. — Помилуй, государь, — возразил князь Мстиславский, — шведский посол встречался с тобой пять дней назад и клялся в любви короля Густава к тебе, в желании его жить с тобой в мире. — Ты хоть и долгобород, князь,— потемнел лицомФедор,— но мыслишь так, как будто дело имеешь не с государями, а с девицами, клянущимися, что они невинны. Бояре засмеялись. Всем было любо посмотреть на покрасневшее от обиды лицо спесивого Мстиславского. — Не стану спорить, — продолжил царь. — А скажу, что надо нам собирать вторую рать и разместить ее вдоль реки Невы от Ладоги до самого моря. И кормить ратников с доходов из царских вотчин, а не со сборов с местного люда. Под Кромами же следует оставить войско малое числом в три-пять тысяч, а остальных разделить надвое: половину послать на отдых домой на три месяца, а половину направить на Путивль и там войско расстриги Отрепьева разгромить, самого пленить и доставить ко мне. — К тебе, государь?— поразился вслух дьяк Вылузгин. — Да, ко мне, — ответил Федор. — Хочу прежде сам поговорить с ним. Я слышал, что, будучи дьяком при патриархе, Григорий показал себя человеком вели­ кого ума и таланта. При той отваге, что заставила его назваться Димитрием, и при этих качествах он мог бы стать полезным для Руси. Так что привыкайте к мысли, — пророчил царь, — что он может оказаться сидящим здесь, рядом с вами. Было уже поздно. Дьяк Вылузгин, не успев записать сказанное царем, чтобы передать в Разрядный Приказ, решил отложить это на утро. А ночью пришла в Москву весть о сдаче московской армии под Кромами каза­ ку Кореле. Пятидесятитысячная рать пала ниц пред несколькими сотнями пеших казаков с плетками в руках. История столь странная, столь нелепая, столь невозмож­ ная, что всякий, слышащий о ней, верил сразу: царская армия повергнута сторонни­ ками Димитрия, и путь самозванцу на Москву открыт. Царь велел собрать Думу, но половина ее членов не явились, сказались хворы­ ми. А вот Семен Никитич пришел. С помятой харей, опухшим носом и набрякшими веками. — Твое... величество, — сказал он сквозь похмельный «ик» Федору. — Вели закрыть ворота Кремля... И пушки... чтоб на стену. — Зачем? — спросил царь. — Народ московский... чтоб... — икнул Семен Никитич и изобразил из пальцев пистолет.— П-пах... — Нет, — покачал головой Федор. — Царь страха перед чернью показывать не должен. Но пушки уже катили по данному загодя Семен Никитичем приказу на стены, жгли на башнях костры и прятали от огня мешки с порохом. Царица созвала четыре сотни верных стрельцов кремлевских и повелела им собрать три кареты и несколько телег, чтоб вывезли ее со скарбом, дочерью и сыном из Кремля в потайное место. И пока царь с боярами решал, верить слухам о гибели войска под Кромами или ждать гонца с известием, в Кремле и в Китай-городе рождалась еще одна инт­ рига... 3 Сказавшийся больным Мстиславский послал в Кремль свою дворовую бабу. Она там повстречалась с хахалем своим из числа стрельцов, что несли охрану покоев царицы. Баба эта ранее часто вызнавала у стрельца тайное для князя о жизни Бориса и его семьи, передавала Мстиславскому— и за то жила у него в чести и холе, словно сама барыня, а не холопка простая. И в этот раз, сбегав в Кремль, ублажив в подклети хахаля, вызнала она о тайном решении царицы исчезнуть на время из Москвы.