Сибирские огни, 2005, № 7

криком, как делали это царь Борис и тем более царь Иван Васильевич, а тем, что, выслушав мнение двоюродного деда своего о том, что надобно послать войско на Большую Ногайскую Орду, сказал: — Ты, Семен Никитич, если хочешь сам царем ногаев стать, побратайся с казака­ ми и с ними вместе иди войной на Степь. Мы ж видим угрозу главную не с Востока, а с Запада. Возобновлять войну Ливонскую тоже не хотим. Расправимся вот с само­ званцем и пошлем к королю Сигизмунду послов с просьбой о перемирии еще на двадцать лет. Отец мой строил города, и я продолжу это дело. А для этого нужен мир. — Кто это— мы?— спросил не сразу уразумевший, что его одергивают, Семен Никитич. — Мы— это царь всея Руси, — ответил Федор Борисович.— И Боярская дума. Весть о тех словах юного царя облетела Москву в мгновение ока. «Конец Тайному Совету», — радовались одни. «Молодой царь за бояр стоит», — печалились другие. «Дворян ни во что не ставит!»— сердились третьи. «А о народе царь забыл...» — сокрушались остальные. Безразличных к тем царским словам не нашлось вовсе. Семен Никитич на следующий день сказался заболевшим и не то запил с горя, не то просто спрятался в переславльских своих вотчинах. Мать, не понявшая, в чем причина ссоры, решила, что семейный спор она успокоит тем, что скажет в защиту Семена Никитича слово сыну, но Федор, выслу­ шав ее увещевания, отрезал: — Коль царь я, то никто не вправе требовать от меня сделать то, что я делать не желаю. Вы вольны мне советы давать, а решения принимаю я, и более никто. Семен Никитич захотел державой править именем моим, а это значит, что ответ перед наро­ дом русским за то, что он совершит, должен держать я. Мне это не по нраву. Пусть ведает он Конюшенным, Пыточным да Тайным Приказами и вызнает все тайные злокозни, которые лелеют мои враги, — в этом долг его, за то будет ему моя царева милость. — Но... — хотела возразить Мария. — Я все сказал, — промолвил Федор, и в очах его она прочла ту лютую реши­ мость, которую боялась так в глазах своего отца — Скуратова Малюты. Две крови двух великих честолюбцев смешались в ее сыне, поняла она, и только Бог или смерть могут переломать его решение. Подумала— и ужаснулась: «Смерть! Как я могла пожелать ему смерти? Он ведь сын мне!.. Боже! Прости меня, негодную!» В пояс поклонилась царю и молча вышла, чтобы в палате Крестовой нового царского дворца упасть на колени перед образами и, плача, проклиная свой глупый бабий язык, просить у Бога прощение за мысли и сказанные про себя слова о смерти сына. Федор же, собрав Большую боярскую думу, объявил главой ее старшего из всех бояр князя Мстиславского. Сам же слушал всех и что-то записывал прилюдно в лежа­ щем пред ним листе, как простой писарь. Бояре переглядывались, незаметно покачивали головами, но вслух укорить царя за столь постыдное занятие не решались. Знали, что Федора покойный Борис хотел видеть человеком грамотным, выписывал из-за границы учителей, с печатного двора в Александровской слободе брал книги, сам в свободные вечера о чем-то говорил с сыном, спорил. «Учил, да видно не доучил», — ухмылялись бояре себе в бороды. Но Федор, выслушав главу Разбойного Приказа о том, что в государстве все спокойно, и только тать Отрепьев мутит народ, прервал его и, ткнув пальцем в напи­ санное собой, сказал: — А князь Василий Иванович Шуйский говорит, что в Кемской волости мужики жгут поместья дворян. Отрепьев вон на юге, а волость та аж у границы со Швецией. Глава Постельничьего Приказа также говорил, что в вотчинах царевых есть недоим­ ки в меде, поташе и пеньке. И назвал те места, что тоже ближе к границам с Речью Посполитой и со Швецией. Ни слова мне сегодня не сказали, как идет торг в Копорье, какие вести шлют из Архангельска. Все это значит, что люд приграничный чует то, 41 ВАЛЕРИЙ КУКЛИН ИМЕНЕМ ЦАРЯ ДИМИТРИЯ