Сибирские огни, 2005, № 7

ВАЛЕРИЙ КУКЛИН ИМЕНЕМ ЦАРЯ ДИМИТРИЯ Иов поплотнее закутался в шубу и покрепче прижался к изразцовой жаркой печи. Да, будь он молодым, он бы не задумывался о том, кто из этих сопляков — Федор или Димитрий — истиннее. Чье войско попалось бы первым — с тем бы и пошел. И рубился бы, и колол, и стрелял с такой охотой, с такой яростью и отвагой, что либо погиб бы одним из первых, либо отличился в глазах одного из государей. Да, будь молодым... Из окна через голову писаря были видны монахи, бредущие по патриаршему двору без всякой видимой надобности. Иов уж заметил, что с часа, когда Москва узнала о сдаче под Кромами армии государевой самозванцу, кремлевские монахи стали нерасторопны, часто собирались в углах и шептались о чем-то, по двору уже ходили не как прежде — по одному, по два, — а по пять и более. Ходили праздно, болтали неумолчно и руками махали непотребно для сана иноческого — быстро и часто. Замечаний его, передаваемых через ближних слуг, никто, казалось, и не слы­ шал. Дьяконы, кормящиеся близ патриарха, согласно кивали, кланялись в пояс и уходили, будто торопясь выполнить указание, — но на том и кончалось: монахи во дворе по-прежнему вели себя непотребно, много говорили и спорили о жизни свет­ ской, не духовной, пользовались словами скабрезными, пропускали службу. Отрепьев Гришка, дьякон Чудова монастыря, а после патриарший писец, сидел здесь вот под окном и дрожал при мысли одной, что патриарх всея Руси может оказаться им недовольным, а теперь — поди ж ты, патриарх с тревогой в душе ждет его появления в Москве и не смеет голоса повысить на слуг своих, тихо, но все явственнее и явственнее шепчущих славу царевичу Димитрию — имени, которым назвался дьякон Григорий, в миру Юшка Отрепьев. Вчера вон квашеную капусту подали к столу Иова затхлой. Запашок тонкий, малоприметный. Думали, должно быть, не заметит патриарх. А не знали поганцы, что когда зрение, слух слабеют, нюх усиливается. Учуял Иов, но промолчал, поосте­ регся браниться попусту, ибо знал, что ключарь овощных подвалов дружен с кела­ рем, а тот, если осерчает, может... Тут патриарх вспомнил, как месяц назад пришлось ему в один день посетить нужник раз двадцать. Келарь посочувствовал и сказал, что всему виной была рыба, и будто бы он кого-то из поваров послал за то на пытку— но как проверишь? Самому, с высоты сана своего, заняться расспросами о каком-то там поваре, слуге, не монахе даже? Эх, молодость, молодость... где ты? На этом вздохе («Тридцать четвертый...»— подсчитал от нечего делать писарь) в комнату вошел Крутицкий митрополит Пафнутий — тучный человек с тремя под­ бородками, лежащими под редкой прозрачной бородой на груди волнообразно, едва касаясь большого серебряного креста, отражающего с черной сутаны блеск окон­ ных стекол. Патриарх очнулся от дум и щелкнул пальцами, давая знак писарю уйти. — Святейший, — сказал митрополит, когда они остались одни. — Ты звал меня — я пришел. Сказано не по уставу, заметил про себя Иов, это может означать либо желание Пафнутия быть в тяжкий час рядом с ним, либо, наоборот, неуважение к тому, кого почитать обязан. Надо сделать вид, что патриарху вести светский разговор по нраву. И Иов разрешил сесть митрополиту опять-таки знаком, не словом, ибо знал, что молчание и величавые жесты действуют на собеседников куда сильней, чем даже его зычный голос, который так нравился трем государям: от Ивана Васильевича до Бо­ риса Федоровича. Голосом этим после того, как митрополит умостился на неширокой, под патри­ арший зад, скамеечке, Иов сказал, что вызвал митрополита для того, чтобы обсудить, каким образом маленький отряд казаков Андрея Корелы и жителей крохотных Кром разгромил пятидесятитысячную рать московскую. Чудо ли это божественное, побе­ да ли, дарованная всевышним? Или напасть, ниспосланная нечистым? Дьяволово ли это напущение? Как решат вот здесь они— так и сказать надобно народу. Ибо долг отцов святой церкви в том и состоит, чтобы держать глаза своей паствы открытыми, объяснять им истинное значение происходящих в мире событий, тем более событий необычайных, почти волшебных. 38