Сибирские огни, 2005, № 7

— Съезжаю я, баба, — заявил Прокопий однажды утром. — Будет здесь на постое главный воевода Сторожевого полка жить, князь Телятьевский. к — Как же так?!— вскричала она.— За что, Прокопьюппса? Я ль не любила тебя, g не холила? За что, родной? н Прокопий протянул руку и взял в пясть ее лицо. — Красивая ты баба, — сказал. — И жаркая, как свежий хлеб. Да только дура— Э такая ж, как баба моя. Не в постель тебя к немушлю, а в допгядаи. Будь почаще в избе, крутись, делай все, что ни скажет. А сама все слушай, все примечай. Не поймешь чего— 2 не беда, важно— чтобы запомнила все хорошо. И мне передала. Понятно? 2}- — Да ты что же это, Прокопьюшка? — поразилась она. — Разве ж можно так? — Князь, чай он, воевода... Грех какой! и — А это — не твоего ума, — отрезал Прокопий. — Будешь грешить — буду и щ тешить. А нет... — сжал громадный волосатый кулак перед ее лицом. — Порешу. S Так стала она дознатчицей рязанца против постояльца своего— князя Андрея ® Андреевича Телятьевского, мужчины с виду дородного, но телом не шибко крепкого, с глазами маслянистыми, не равнодушными к женскому телу, но на поступок не сме- лого. Поглядывал погано краем таза, слюни пускал, а ежели взглядом встретится— щ ну суетиться оком, прятать блуд под веками. Оттого и легко было дурить высокород­ ного, быть при нем рядом, слушать сказанное, запоминать, примечать и передавать § Прокопьюшке... R — Доносили князю, — рассказывала она своему рязанцу, лежа на сене под >, телегою с ногами вразброс и вываленной из-за пазухи грудью, — измена зреет в * войске. Рязанских дворян подозревают, что хотят они с места сняться и строем по ’Щ домам идти. Рязанцы, сказал князь, со времен Батыя иМамая— предатели Москвы... g* Правда это? е — И что хотят? — спросил Прокопий. дЗ — Тебя с братьями хотят завтра на допрос взять, — ответила она. — Думали сегодня повязать, но Захар в дозоре нынче и вернется только к утру. Вот как вернет­ ся — так всех и возьмут... — повернула голову, глядя на него. — Что скажешь, Прокопий? Ляпунов лежал на спине, глядя на дно телеги, сквозь щели которой торчали остовья прошлогодней соломы. — Боюсь я! — простонала вдовица и, повернувшись на бок, обхватила его пле­ чо. — Бежим, Прокопий! Бежим, родной! Не могу уж я!.. — и зарыдала, тряся дебе­ лыми плечами на загорелой волосатой груди его. — Замолкни, — почти нежно сказал он. — Послушай сперва. И она замолчала покорно. Нет, не потому, что горя в сердце стало меньше, страх исчез, а от радости, что теплоту в его голосе учуяла. — Да, родной... — сказала, проглотив комок. — То зелье, что мне дать хотела, цело еще? — Зелье? — вспомнила она и испугалась. — Зачем тебе? — Не мне— Телятьевскому,— ответил Ляпунов.— Помнишь, ты говорила, что зелье твое наводит сон дурманящий? — Да,— ответила она, радуясь, что не для разлучницы он спрашивает о зелье.— Но я не стала... — Я не о том, — оборвал он. — Ты говорила, что во сне том человек слышит все, что говорят ему, но головою не разумеет, а сердцем помнит сказанное в ту ночь. Так это? — Так, — сказала она и заторопилась объяснить: — Но надо говорить про любовь, про то, чем живет сердце. — Ну, любовь— она живет ниже, — ухмыльнулся Ляпунов, сдвигая вдовицу с груди и садясь. — А ты князю дашь питие и скажешь вот что... Сверчок в сене застрекотал, голос Ляпунова стал тише. Подслушивающий их шиш Басманова придвинулся к телеге поближе, чтобы разобрать сказанное, и обнаружил себя пред слугой Ляпунова, прячущимся в со­ седнем возу и сторожащим покой хозяина. Стрела вонзилась шишу под левую лопатку... 33