Сибирские огни, 2005, № 7

— Стели постель— потешимся. к; И кровь вскипала в ней, и руки сами летали, и ноги носили по комнате, и все S оказывалось на месте, и сарафан сам слетал на пол, и тело слабело, становилось g податливым... jg Про зелье вспоминала лишь тогда, когда колченогий исчезал на день-другой из К стана. Или когда приходил в избу с чужими мужиками и подолгу сидел за столом, вкушая вместе с ними лишь для него одного сготовленную снедь, и даже не вкушая, (X а просто так съедая, пожирая, словно хряк какой, не чуя вкуса, не ловя носом запаха. —f Мысли его в такие разы были так далеко от дома и от нее, что сам вид рязанца вдову ^ бесил, а душа рвалась выскочить из тела. Казалось ей: вот сейчас полезет она в по- М греб, достанет зелье, нальет в кружку... А после, как уснет, нашепчет на ухо: «Люби § меня... Меня одну люби... Люби до гроба...» S Раз, не выдержав трех дней невнимания, так и сделала. Достала зелье, смешала с s квасом и поставила перёд рязанцем. А как ставила— рука задрожала... Он вроде занят был, на вдовицу и не смотрел, все норовил что-то сказать му- ромцу какому-то, а дрожь ту заметил. Глянул хмуро ей в глаза, спросил: '5s — Чего там налила? А взгляд тяжелый, давящий, как сама смерть. § — Зелье, — пролепетала в ужасе она. — Любовное. 5 — А-а.. — понимающе протянул рязанец, и глаза его потеплели. — Отставь. >, Потом, — вновь обернулся к муромцу: — Дело не в том, кто царь, а в том, что Русь ^ через смуту сгинуть может. Вон в древности, говорят, был город Рим — над миром всем был самый главный город, как сейчас Москва. Ан прокрались внутрь стен иноземцы, смутили народ, стали римляне не о благе державы печься, а личной коры- 4 ста ради жить— и исчез Рим, не пал под ворогом, а сам по себе стал пылью. Ныне уж § и не знают, где был он... Вдовица слушала мудреные речи своего рязанца и печалилась даже не тому, что сама не понимает их, а тому, что и слушатели не разумеют, что колченогий им внушить хочет. Умный мужик, думала она, а не видит, что слова его не трогают людей, слушают люди его, а думают лишь о своей выгоде и понимают только тогда, когда он говорит, что надо отпустить полки на отдых, прекратить войну с Димитрием и полюбовно решить спор между ним и Годуновыми. Она и сама видела, что за месяцы, что стояла рать московская в селе их под Кромами, множество люда самовольно утекло отсюда, а пригнанные на их место ратники морды от службы воротят и только говорят о том, что три года подряд голод в их землях был, а нынешний год хлебородным стать должен, урожайным. В такой год надо землю оралом пахать, в мокрую пахоту сеять, вовремя сено косить да Бога благодарить за то, что смилостивился и дал возможность выжить. Даже боевые холо­ пы, которые работать не любят, а все норовят по погребам пошарить да в пьяном виде удаль показать, — и те хотели бежать из-под Кром, тосковали по домам. И, знала она, ходят по войску люди с рассказами страшными о том, что грядет бескровная победа кромчан над ратью великой, ибо с ними Бог, а с войском москов­ ским — всего лишь воеводы, которые воинского дела не знают, не ведают, а лишь ссорятся между собой и ждут ни за что царской милости. Вспоминали о чуде, слу­ чившемся в Кромах в Страстную неделю, когда лопнула икона, висящая на стене храма, и расколотое напополам лицо младенца Иисуса предрекло гибель Москве и славу войску атамана Корелы, сидящему в Кромах. Лагерь, знала она, бурлил неслышно, перешептывался, а рязанец рать к тем­ ному делу подзуживал, все старался что-то объяснить ратникам, обсказать, напра­ вить их мысли туда, куда самому нужно. Но вот получалось ли — она не знала. И знать не хотела. Ибо думала лишь о том, чтобы поскорее день окончился, свечи да лучины потухли, и горячие руки рязанца оплели ее плечи, а сухие губы прикрыли ее горячий рот... — Прокопий!.. — шептала во сне имя колченогого. — Прокопушка мой!.. Ми­ лый!.. — и счастлива была тем, что восьмой месяц длится осада Кром, и нет войне конца, а значит, и конца ее счастью. И вдруг — гром с ясного неба: 32