Сибирские огни, 2005, № 7

* * * Сипом делан, лыком шит, даже уши набекрень— и пенькою он не свит, и не кован в цепи— лень. Вислоуха голова, нос чернеется, как гарь. И не пес, а так— едва, разбитная божья тварь. ВОДКА А. Б. Запах водки на морозе— юность и бравада, ни полмысли о циррозе и о муках ада, об уроне для бюджета и семейных бедах, о кружавчатых манжетах с метками поэта. Запах водки. Три окурка. Искус отраженья. Полутемная фигурка в таинстве движенья. Полутемная фигурка. Водка. Движет. Клинит. Из седого Петербурга в мартовский Калинин. * * * Я пью растворимый кофе, а кажется — это яд карпатской девичьей крови полтысячи лет назад. В распахнутых в ночь лакунах, пристанищах зла без сна— в зрачках моих полнолунных туманная пелена. Чужая вязь литер, почерк: «Баторий, Элизабет...» Зачем ты, жестокий кочет, несешь мне смертельный свет?, С утра, стало быть, с начала все: кофе да суета. Но— ново смеются, алы мои — не мои уста. Вся любовь на подоконнике, р все слова о ней в корзине. 3 Жолтые завяли донники, ^ лист трепещет на осине. Он последний. Не останется § ничего. Лишь старый сонник, ё что без повода листается. ^ Донник. Мусор. Подоконник. Я PS На этом гектаре русского леса О есть, право слово, что-то библейское — * песок, будто ноги Спасителя жгущий, S осиновый сук, поцелуйщика ждущий, § две рыбы реки, в пять хлебов пикники, 0 с пригоршнями острых камней дураки. ^ В резиновой лодке рыбачащий Ной, Я Варавва, на коже чьей храм расписной. w Здесь мягкая тень крупнолистных ветвей 2 скрывает сидящих топлесс саломей. И яблока алость у юного рта, и ртутной змеиной спины чернота. Спать уходящие поезда лязгают и скулят. Под креозотом сопит вода тысячу лет подряд. Тихо зевающие цветы, рыбы беззвучный храп... Ночь опускается с высоты мягче кошачьих лап, тише лягушачьего прыжка, гусеницы стежка. Под одеялко идет луна баиньки в облака. Лишь семафор по-циклопьи бдит бешеным огоньком, да на поленнице шпал сидит женщина с молотком. 21