Сибирские огни, 2005, № 7

ную тему, как древнерусская литература, Д. Мирскому помогает простой прием: харак­ теристика языка эпохи, который служил тог­ да исключительно религиозным целям. От­ сюда следующий энергичный посыл: «Пи­ сательство в Древней Руси не признавалось как вид деятельности». Поэтому древнерус­ ские произведения, делает вывод автор, «ри­ туальные» по самой «природе этой цивили­ зации» и рассматриваются в основном как явления культуры. Вполне «культурно» с этой точки зрения звучит здесь и такой «ан- тилитературный» аргумент, что «истинное свое выражение художественный и творчес­ кий гений Древней Руси нашел в архитекту­ ре и живописи». Таким образом, с самого начала Д. Мирский показывает, что оригинальность суждений он основывает не на чужих мне­ ниях, пусть и авторитетных, а на ходе соб­ ственных мыслей, их логике. С момента осоз­ нания этой особенности книги, ее чтение превращается в подобие спортивного азар­ та: а что думает автор, например, о русском классицизме и его персонах, о Грибоедове и Пушкине, Гоголе и Толстом. И этот интерес, действительно, оправдывается. Так, зная о А. Кантемире, что он первый классицист и ав­ тор знаменитых «Сатир», мы, знакомясь с «Историей» Д. Мирского, можем добавить к этой сухой информации, что язык Канте­ мира «гораздо менее книжный и славянизи­ рованный, который благодаря Ломоносову восторжествовал». То есть, думаем мы, вос­ торжествуй Кантемир, русская литература была бы другой. В начале статьи о А. Сума­ рокове обозначен тот социологический кри­ терий, которым автор-«англичанин» будет пользоваться на протяжении всей книги: Сумароков «был первый в России джентль­ мен, дворянин, избравший своей професси­ ей литературу» (перевод Р. Зерновой). Ха­ рактерно и другое: как подлинный историк литературы, он не забывает и о второстепен­ ных фигурах, краткость упоминания которых не исключает знания автором их творчества. Так, о В. Капнисте, авторе комедии «Ябеда», Д. Мирский пишет еще и как о мастере «го- рацианской оды, «среднем» роде поэзии, стоящей на полдороге между настоящей одой и откровенно фривольной песней». После такой «фривольной» фразы о давно никем не читаемом поэте рубежа XVIII-XIX веков, трудно не поверить в то, что эти оды им были прилежно прочитаны и по заслу­ гам оценены. Кстати, прием образного выражения академичной мысли («на полдороге»), кото­ рая от этого делается читателю ближе, ин­ тимнее — один из излюбленных автором книги. Возможно, потому, что «История» основана на курсе лекций, прочитанных в Лондонском университете и Королевском колледже и является распространенным лек­ торским приемом преодоления скуки и сна студентов-слушателей. Во многом благода­ ря этому Д. Мирский и превращает свою книгу в литературное произведение, роман о литературе. Согласно такому подходу, Г. Державин, например, назван «поэтом «пур­ пурных пятен», то есть литературно неров­ ным. А. Пушкин хладнокровно характеризу­ ется как поэт «французской классической основы», озадачивающий читателя «полным отсутствием метафор и образов». Но как только речь заходит о «Гавриилиаде», то ав­ тор сам прибегает к метафоре-образу: «Это не антирелигиозная пропаганда,... а просто пена непочтительной, чувственной и необуз­ данной юности». Следует также заметить, что, скорее всего, именно у Пушкина Д. Мирский учился мастерству эпитета — точ­ ного, экономного и образного выразителя мысли. Так, атмосфера (одно из самых упот­ ребительных слов автора) поэмы В. Жуковс­ кого «Ундина» названа «оптимистической религиозностью», К. Батюшков — «чув­ ственным язычником», а творческий метод ранних баллад П. Катенина — «агрессивным реализмом». Но, при всей субъективности (еще одно ходовое слово автора, употребляемое, как правило, в положительном контексте) этого «эпитетного» мышления, недоверия к Д. Мирскому у нас не возникает. Наоборот, возрастает. Может быть, потому, что он бле­ стяще знает «второстепенную» литературу, послужившую питательной средой для вос­ питания гениев русской литературы. Тща­ тельность в исследовании этой важной сто­ роны литературного процесса заслуживает уважения, так как предостерегает исследова­ теля от незрелости и торопливости суждений. Например, Н. Языков на фоне А. Пушкина и Е. Баратынского считается поэтом почти за­ бытым. Но у автора он вызывает искренний восторг как создатель стихотворения «К Рей­ ну»: оно «один из величайших триумфов русского словесного искусства». И, может быть, именно эта объектив­ ность историка литературы, парадоксально вытекающая из его любви к субъективности в литературе, и позволяет так, подчас резко, судить о гениях более близких к современ­ ности — Достоевском, Толстом, Чехове. О первом автор пишет как об одном «из са­ мых значительных и зловещих фигур во всей истории человеческой мысли» и что в пуш­ кинскую речь 1880 года он вложил «стран­ ное предсказание Третьего Интернациона­ ла» и сформулировал «нечто вроде теории мистического анархизма». И, что симптома­ тично для эмигрантского пуристского созна­ ния, особо чувствительного к чистоте лите­ ратурного языка и стиля, в суждениях о Дос­ тоевском Д. Мирский очень близок В. Набо­ 210