Сибирские огни, 2005, № 7

пань» и «Ликерный», героев повестей и рас сказов знаменитого в то время Хемингуэя, звонкую пустоту кошелька и тревожное сча стье от музыки за пятнадцать копеек...» «Старый» герой, герой классического русского рассказа — это человек, который, по выражению Владимира Набокова, споты кается, потому что засмотрелся на звезды. Герой Вячеслава Сукачева, скорее ищет нрав ственный закон внутри себя, чем тянется к звездному небу, хотя чаще даже не осознает, что занят нравственными поисками... Жанр рассказа, в общем-то, не предпо лагает развития характера героев, характеры в рассказе обычно даются в синхронном сре зе, в статике и лишь обнажаются в своей дан ности в короткой истории, эпизоде, но в не которых рассказах Вячеслава Сукачева, на пример, в упомянутом «По чистым четвер гам...» рамки рассказа раздвигаются, харак теры даются уже в динамике, на довольно протяженном временном поле, это уже как бы маленькие повести. Писателю необходи мо большее пространство, чтобы доказать: «вздохи под луной» и «уютное гнездышко», личное и частное — не залог счастья, крите рии не напрасно прожитой жизни — выше и глубже... Уже в романной, эпически-пове- ствовательной форме будет показано, напри мер, в романе «Причалы», в образах Огонь ка и Славика Агеева, что гармоническое бытие человека сегодня, так же как и всегда, может и должно быть обусловлено как об щим, так и частным: правильно угаданным аккордом действий во имя и во благо обще го — защиты, спасения людей, например, врачевания; защиты, спасения среды обита ния, например, защиты тайги от пожаров, — и действий во имя личного счастья, любви. Жанр рассказа крайне необходим пи сателю, чтобы показать: счастье, гармони ческое бытие — категория прецедентного, а не трансцендентного. Прецеденты наличной гармонии человека и мира в рассказах Вя чеслава Сукачева даны, кому-то может по казаться: скупыми, — но всегда неизменно присутствующими долями. Это синичка, с любопытством заглянувшая в школьный класс, отчего школьник Коля забывает о странностях своей мамы и тройке по исто рии и широко улыбается («Синюшки-повер- тушки»). Это царство деревьев-великанов, мягко-зеленый полусумрак и неожиданный всплеск чьих-то невидимых крыльев («Интел лигент в первом поколении»). Это быстрый ход моторной лодки, десяток карасей в вед ре, отставшие комары и сельские огни, воль но раскинувшиеся на добрых две версты на берегу Амура («Деревянные кружева»)... Это лед, который утерял свою силу, скоро сорвется, уйдет вниз по реке, обнажая ее сту деные воды, которые рано или поздно будут теплыми («Студеные воды реки»)... ВПЕЧАТЛЕНИЕСЕДЬМОЕ: ПОВЕСТВОВАНИЕ В РАССКАЗАХ «ПОДЛЕТЫШИ»7 Читатель, открывая книгу 1984-го года, и не подозревал, что проживет с ней девят надцать лет... В первом рассказе «Белых птиц детства», книге, которая по своим внутренним лите ратурным законам развернется в четырех частное повествование «Подлегыши», шес тилетний мальчуган, ровесник Победы, все го лишь пытается угадать, куда ведет, петляя и прячась, перебегая с сопки на сопку, вон та белая дорога. Автор никому — ни ребен ку, ни взрослому — не сулит ни волшебства, ни даже и сюжета... Но кто останется с ним, будет вознагражден... 1973— 1985—2002 гг.—так обозначены три этапа работы над повествованием, стало быть, ему примерно столько же лет, сколько в конце книги главному герою — Сергею — Сереже — Карысю, тому самому ровеснику 45-го года... Прочтя все повествование и воз вратившись к его истоку, ясно видишь, что эта петляющая, скрывающаяся в распадках, взбе гающая на сопки дорога — простой, строгий, но самый ясный символ того, что предстоит пройти Сереже за свои девятнадцать лет, итого, что уготовано каждому ребенку — сегодня, вчера, позавчера, завтра, послезавтра... В первой части повествования — «Ка- рысь», герой дальше всего отстоит от сегод няшнего дня. Но это не есть некий «уголок времени», со своим бытом и психологией, где только и могли произойти эти события. И се годня можно читать про Карыся шестилетне му малышу, и он рано или поздно увидит са мого себя... И всё же эта книга не только для детей, эта книга— о каждом и для каждого... Это повествование во всем целомудрен но. На любом уровне — от языка до самых глубинных смыслов. От первой страницы, написанной в 1973-м, до последней, написан ной в 2002-м. Эта целомудренность во всем, и вряд ли она продиктована только жанром или внешними литературными причинами (повести детской тематики в жестком стиле не поощрялись в советское время, и наобо рот, написать целомудренную повесть, даже детскую, в 1990-х— 2000-х— чуть ли не ли тературный нонконформизм). Истоки этой целомудренности нужно искать в самой смысловой глубине, внутри повествования. Этот ядерный, глубинный смысл не в сумме сюжетов рассказов-глав, то есть не в знаме нующей эти сюжеты картине детской психо логии, хотя она есть— яркая и точная, и боль шое наслаждение ее видеть, ею по-читатель- ски обладать. В глубине — не мотив соци 7 Сукачев В.В. Белые птицы детства: Повест рассказах. — М.: Дет. лит., 1984. — 191 с.; Дальний Восток. 2003. № 1—4. 194