Сибирские огни, 2005, № 7

ВПЕЧАТЛЕНИЕЧЕТВЕРТОЕ: РОМАН «ПРИГОВОРЕННАЯ ЗАМУЖ»4 Обращает на себя внимание, что в этом романе читатель сразу же окунается в водо­ ворот событий, он не входит в воды реки, он бросается с утеса в стихию созданной писа­ телем реальности: роман цепко держит до конца повествования. В ранних повестях это­ го еще не было... Но что это? «Love-story»? Формально да, потому что у главной героини, Нелли Зем- ляникиной, на протяжении романа случает­ ся не одно любовное приключение. Но не любовные истории являются в романе глав­ ными, главное — картина общественного бытия дальней провинции с конца 60-х по середину 70-х XX века... Из поселка, где Земляникина начинает работать сельской учительницей, до райцен­ тра, где она станет третьим секретарем рай­ кома партии, довольно далеко. От райцентра очень далеко до Хабаровска, а от Хабаровс­ ка слишком далеко до Москвы. Но система действует везде. Система лжива и безобраз­ на. Хорошо понимаешь это, когда видишь, что людям «от начальства», которые по-на- стоящему талантливы и деловиты —моло­ дой директор лесхоза Лопушков, к примеру, — всегда в этой системе будут вставлять пал­ ки в колеса, наказывать за инициативу, за та­ лант, за яркость. Система любит даже не ис­ полнительных, а серых. Потому что сама — серая. Оттого и «почти правильный» комсо­ мольско-партийный секретарь, Сергей Бур- лаев — все время будет подходить к проти­ воречиям с системой, а поскольку ей слу­ жит — то и с самим собой. Система отбирает право на личную жизнь. Вот здесь, пожалуй, —плотное сопри­ косновение романа Вячеслава Сукачева с классической «love-story». Любовь-страсть, так часто возникающая вне семьи, вопреки семье, под углями остывшего костра — под спудом запретов. Эта любовь, возможно, и переросла бы в высшую свою форму — любовь-суть, была бы возможна как любовь- суть, если бы запреты на зародыш большой любви, любовь-страсть не принимались людьми «от авангарда», от комсомольского, партийного истеблишмента как часть транс­ цендентности власти. Власть в те времена, при том режиме — как бы «от объективных законов истории». Это почти то же самое, что от Бога. Из диалогов героев видно, что они воспринимают писанные и не писанные установки жизни, идущие от власти, именно как некое трансцендентное. Любовь-суть — за пределами возможного бытия. Остается только любовь-грех, любовь-страсть... Герои романа ведают, что жизнь корот­ ка, и знать не хотят, и помыслить о том, что за пределами жизни. Потому за свою дело­ витость, за умение пробиться на верхние ка­ рьерные уровни они желают соответствую­ щей компенсации и только здесь и сейчас. Когда читаешь про загородные домики, ве­ чера, пикнички комсомольских вожаков 1970-х, возникает ощущение, что это похоже на что-то близкое. На что? А вот на «новых русских» 1990-х годов, пожалуй. Примитив­ ный гедонизм неизбывен и существует при любой власти, исповедующей любую идео­ логию. Вот о чем думается, когда читаешь строки, например, повествующие о первом посещении героини загородного домика Сергея Бурлаева... Вячеслав Сукачев, навер­ ное, недаром именно в середине 1990-х об­ ращается к «комсомольской теме» 1970-х. Вот из этих комсомольцев выросли две гене­ рации, так не любимые народом в конце века: реформаторы-завлабы, провалившие свои реформы, и циничные нувориши, «наварив- шиеся» на этих реформах. Вон они откуда растут — из системы власти 1970-х. А дру­ гих, честных и толковых, система давила и прессовала, пока не вывела их как породу... Не осталось их к 1990-му... ВПЕЧАТЛЕНИЕПЯТОЕ: РОМАН «ВМЕРТВОМГОРОДЕ»5 Наверное, этот роман стоило бы рас­ сматривать как логическое продолжение романа «Приговоренная замуж», как про­ должение художественного исследования общественного бытия России с конца 1960-х по конец 1990-х... Но что-то противится это­ му — слишком разные произведения. Роман «В мертвом городе», безуслов­ но, стоит особняком от всей остальной про­ зы Вячеслава Сукачева. Слишком много публицистических полномочий выдал автор главному герою — журналисту Сергею Со­ колову. На протяжении всего романа он будет осуждать режим Ельцина, правитель­ ство Гайдара и прочие очевидные проваль­ ные вещи в социальной, политической и эко­ номической жизни России 1990-х годов. Ге­ рой как рупор социальной критики — это рискованный ход. Да, главный герой станет для многих читателей как бы их собствен­ ным голосом, его внутренние монологи, его эмоции окажутся близки огромному ко­ личеству людей, в девяностые выбитых из колеи привычной жизни. Но за это самому произведению как факту литературы при­ шлось заплатить тоже многим. Неприкры­ тая публицистичность в художественной прозе всегда моментально отражается на 4 Дальний Восток. 1995. № 9-12. 192 5 Журнал «Москва». 1998. № 2-3.