Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ № ШКОЛА ЛЮБВИ Что-то нехорошее, недоброе сквозануло тогда стальным холодком во мне: те­ перь уже не сбудется!.. Сидели молча под свесившейся листвой вязов, слушали весе­ ленькую музычку, учащенным пульсом несущуюся с танцплощадки, но не веселила она, во мне так даже досаду разжигала. И говорить совсем не хотелось. О чем?.. Возле постамента устроились распивать очередную, по всему видно, бутылку трое парней. Разборку меж собой устроили, мать-перемать завели. Никогда я осо­ бой смелостью вроде не отличался, но тут грызущая изнутри досада мгновенно вырвалась наружу: — Кончайте лаяться, козлы! И через мгновение во мраке, разрываемом ритмическими вспышками «цвето­ музыки», сверкнули три финача. Испугаться я, честно говоря, просто не успел. Вско­ чил, принял оборонительную позу, хотя... еще немного, и... я бы испугался. Но тут рванулась вперед отчаянная Ромашка. — Ах, ножики у вас! — закричала она, закрывая меня собой. — А мой папка главный прокурор!.. Глухо матерясь, трое парней ретировались во мрак. А мы подались в другую сторону. Молча пошли, не бежали вовсе. Чуть погодя даже смеялись по поводу отца- «прокурора». Но, боже, как пакостно было у меня на душе!.. При всем том я мыс­ ленно благодарил Ромашку: не за то вовсе благодарил, что не ткнулись в меня с хряском финачи, а за то, что не позволила она мне испугаться при ней. В темном подъезде целовались так исступленно, будто прощались уже. Ромаш­ ка вдруг надумала просить меня остаться ночевать у них: «На кухне тебе постелем, раскладушка есть...» — Ага, и отец твой с шахтерским фонарем будет меня всю ночь караулить, — недобро отшучивался я. А когда поняла Ромашка, что все равно не соглашусь, стала меня прогонять: — Костенька, иди, боюсь я! Иди скорей, далеко ведь тебе... Темень вон какая!.. Утром меня опять разбудила спозаранку бабушка, сообщив, что «пришлында- ла твоя». Я уже не переспрашивал — кто. Мы с Ромашкой заперлись в пропахшей корвалолом «стариковской» комнате. Целовались до умопомрачения. Но поцелуев мне было уже мало. А ничего другого и быть, разумеется, не могло... Забываясь на время, все же прислушивались к голо­ сам деда и бабушки, доносящимся из кухни— они, «погутарив трошки», петь впол­ голоса затеяли, как певали когда-то в хоре орликовского храма на Украине... Ромашка трепетала не только от страсти, но и от боязни, и все оглядывалась на глядящего из «красного угла» сурового Николу-угодника, все запахивала-застегивала кофтенку, шепча умоляюще «потом, потом!..»— мешая мне целовать маленькие и тугие буто­ ны ее сосков, позволяя однако вновь и вновь выпрастывать из петелек перламутро­ вые пуговки, извлекать поочередно из тесного плена лифчика то одну, то другую грудь для поцелуя. Вот тогда-то, даже не получив того, что так давно и так страстно ожидал, я окон­ чательно убедился, что любим. Но именно тогда впервые сквозь жар моей неутолен- ности пробился холодок мысли: «А сам-то, может, и не люблю...» От Ромашки услыхал я опять те же обещания, те же просьбы: «Потерпи, милень­ кий!..» И уже тогда понял, что терпеть больше не стану. Дудки!.. Чашка терпения лопнула, как хохмил Тихон, мой новый приятель по институтскому литобъединению. Целовал Ромашку, а мысли мои были уже в Томске. Нет, не с Еленой, просто уже вдали от родного городка... Да, я и сам понимаю, вижу, сколь сумбурны мои порывы, но так оно и было тогда. (Или всегда?) Я не только излишне, пожалуй, податлив ко всему романтическому, но и, чуя нехватку последнего, готов напускать романтический флер на любые события. Во всяком случае, рассказ мой о стычке возле зыряновской танцплощадки вышел столь красивым и возвышенным, что Елена, выслушав меня, только вздохнула: — Если так— тогда, конечно... Тут такие страсти... Резко повернулась и ушла по длинному сумрачному коридору общаги. Спинка гордая, прямая. Так навсегда уходят. 80