Сибирские огни, 2005, № 1

До этого мы нервно, чуть ли не по-дурацки, смеялись, но речные струи оборва­ ли наш смех. Родная река тесно прижала ко мне голое, налитое уже буйными женс­ кими соками тело Ромашки. Тугой чистый поток Бухтармы как бы подталкивал нас к тому, к чему мы стремились и сами, от жажды чего шумели наши грешные головы, а мы, будто Дафнис и Хлоя, не могли, да попросту не умели стоя совершить то, к чему так стремились тела наши и души. Мы стояли, сжимая друг друга в объятиях, прижимаясь все тесней и тесней в безутешной жажде слиться, задыхались от поцелуя ненасытного, уже не приносяще­ го ни облегчения, ни восторга, и не могли разомкнуть губ. Стремительное течение родной Бухтармы уносило горячую струйку моего А шального семени... * Это было будто соитие с рекой... ' Разгоряченные, не сразу ощутили мы, как холодна вода августовской горной Бухтармы, а когда враз почуяли, выскочили на берег, уже почти отрезвленные, не глядя друг на дружку, стали быстро одеваться. Вот тогда Ромашка и обнаружила пропажу лифчика... Испугалась: папка сразу увидит!.. Да, тесная голубенькая фут­ болка едва не прокалывалась сосками, даже меня вдруг застыдясь, Ромашка при­ крыла грудь рукой... Долго и тщательно искали мы не грузди, а пропажу. Лифчика не оказалось ни у разворошенного стожка, ни в зарослях по пути нашего бегства к Бухтарме. Быть может, унесли его, как трофей, ушлые и любознательные пионеры, чтобы веским аргументом служила эта почти невесомая находка в пользу правдивости их востор­ женных рассказов... Едва не плача, полыхая стыдливым румянцем щек, нарвала моя подружка на обратном пути огромный букет ромашек, чуть ли не сноп; прижимая его к груди, и вышла к отцовской машине. Я плелся за ней виновато и подавлено. Отец встретил нас у «Москвича», грустно перебирая груду известково-белых груздей, высыпанных на расстеленный брезент. Сосредоточенно зачищал их склад­ ным ножичком. — А вы, значит, цветочки собирали, и то ладно,— усмехнулся невесело. — Беда с вами, ребята... И всю обратную дорогу молчал, будто разом позабыл все анекдоты. Мы с Ромашкой тоже ехали молча— рядом, на заднем сиденье, но не касаясь друг друга. По-прежнему она прижимала к груди спасительный букет, ромашки в нем были свежи и беззаботны, но у меня уже не было уверенности, что любая из них скажет «люблю!» Ромашка шепнула мне на прощание горячо и отчаянно: — Все завтра будет. Все!.. А назавтра у нее поднялась температура чуть ли не под сорок. Дала себя знать студеная бухтарминская вода... — Ну, надо же!.. — плакала по-детски Ромашка. — Я ведь так хотела!.. И не боялась вовсе, что услышит мать, заваривавшая на кухне лечебные настои. Ромашка героически пила все выписанные лекарства, обжигающие травные чаи и даже «радикальное средство», предложенное мной, — теплую водку с перцем. От зелья этого она опьянела, стала кричать, что поедет со мной в Томск, что уже не может так больше, «гори оно синим пламенем, медучилище!..» На кухне по-коровьи вздыхала толстуха-мать. А я тогда поймал себя на мысли, что почему-то не радуюсь словам подруги. Досада за вновь отсроченные плотские радости была во мне горяча... Температура упала только дней через пять. Вечером я вывел Ромашку погулять. До моего отъезда оставалось уже совсем немного. — Давай завтра на гору уйдем, спрячемся... — предложил я. — Заболела я, миленький... Прости меня... — ответила она, прижимаясь голо­ вой к моему плечу. — Как? — не понял я. — Ты же вроде выздоровела! — Как женщины каждый месяц болеют... Почти на неделю раньше... Это от температуры, наверно... Прости меня, миленький... АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ М1Цг ШКОЛА ЛЮБВИ