Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ ром всю крепость и непреклонность моего желания. И ничуть нам не было стыдно. Никого мы не видели, не слышали. При малейшем крене автобуса, а порой и без него, вновь и вновь соприкасались наши губы. Всего лишь на мгновение, чтобы потом жарко шептать: — Ты моя? — Вся до капельки! — Правда? — Докажу скоро. — Когда? Сегодня? — Торопышка какой! — обычно серо-зеленые глаза подруги извели прозеле­ нью серость. — Нет, послезавтра... Мы с тобой на Бухтарму поедем, вдвоем! — А почему не завтра? — Смешной!.. Я тоже хочу завтра... Так ведь с дороги надо передохнуть, маме помочь... Почему-то я недолюбливал ее мать, добрейшую белокурую толстуху, которая сразу прониклась расположением ко мне и всячески старалась угодить. Наверно, не давала мне покоя подспудная тревога, что Ромашка может обрести когда-нибудь габариты родительницы своей... Услыхав напоминание о ней, я нахмурился, а подру­ га затормошила меня, насколько это возможно в переполненном автобусе: — Ну, чего ты, а?.. Завтра ведь увидимся. Ты после обеда сразу приходи, я со всеми делами управиться успею... Ага, значит, ждать вечер, ночь да еще полдня! Прождать всю долгую, бесконеч­ ную зиму, всю весну, большую часть лета, а потом еще две недели... И еще ждать... Нет, решил я, прибегу с утра, пока родители ее на работе. Сама ведь сказала: «Я тоже хочу завтра». Ночь проворочался без сна, утром был у двухэтажного, в розовый цвет крашен­ ного восьмиквартирника. Так поторопился, что застал отца Ромашки, закрывающе­ го квартиру. Являя собой треть от габаритов своей супруги, он расплылся в добродушной вроде бы улыбке: — А, зятек!.. Спит еще доча. Потому не впущу, — он рассмеялся вовсе не зло. — Не обижайся, Костя, у самого меня рука не поднимется впустить, а если она отопрет— тогда, что уж, ладно... Только помни, кореш, я тут рядышком, в гараже. Отгулы взял, машину, понимаешь, надо подшаманить. Ромашка была единственной его дочкой, больше детей не было, потому он души в ней не чаял. Так что зря я рассердился тогда на этого доброго и веселого шахтера. Едва стихли его шаги, я позвонил в дверь. Долго было тихо, а потом... Ах, этот теплый, медово-тягучий со сна голосок! — Костенька, ты? Сейчас, я только оденусь... — Не надо! — взмолился я шепотом. — Открой так!.. Любые слова, выдохнутые с беспредельной страстью, могут стать «сезамом». Она отворила дверь, стоя в полупрозрачной ночной сорочке, насквозь проби­ той косыми утренними лучами, хлещущими через кухонное окно в коридор. Забыв обо всем на свете, я подхватил ее на руки и, чувствуя благодатную, пьяня­ щую ее тяжесть, понес к еще не остывшей постели. Бережно положил, да так и замер над ней, склоненный, ошалевший от восторга. Легкая ночнушка, которая, казалось, вот-вот будет проколота темно-розовыми сосками, почти не была преградой моему восхищенному взору. Оглушенный набатом сердцебиения, медленно поднимая подол полупрозрач­ ной розовой ночнушки, я вдруг вспомнил про оставленную незапертой дверь. Побе­ жал закрывать и в дверном проеме увидал цепкоглазую пожилую тетку с помойным ведром, с детской белой панамкой на голове. На меня она уставилась ехидно, любо­ пытно и нагло, ухмыляясь и понимающе покачивая головой так, что раскачивалось и ее мерзкое ведро. Мой крайне возбужденный вид, взлохмаченные волосы и расстегнутая рубаш­ ка потрафили, видать, проницательности и любопытству ее, но я захлопнул дверь перед подавшимся далеко вперед заостренным носом.