Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ Шу, ШКОЛА ЛЮБВИ сосновой коры, волосы, показывает, как править конем, держит ее послушные руки в своих... Я даже дернулся, как ударенный током, увидав эту картинку; а Светланка, глянув на меня изумленно и непонимающе, продолжила восторженный рассказ: — А конь все-все понимает! Валет его звать. Умнющий!.. — Ага, умный! Как хозяин... — брякнул я, покривившись. — Да ну тебя! — обиделась Светланка. — Какой-то ты стал... — Какой? — Дурной! — Ты бы так головой долбанулась... Светланка жалостливо зажмурилась: — Больно тебе было? После прыжка из машины я долго был без сознания, особой боли, честно гово­ ря, и не запомнил, но, тем не менее, буркнул: — А ты как думала!.. Разговор у нас дальше не клеился. Светланка заскучала со мной — впервые такое случилось! — и вскоре убежала, не скрывая обиды. Я ругал себя самыми черными словами, которые к тому времени благодаря «уличному университету» усвоил вполне. Но быть прежним со Светланкой уже не мог. Я вообще здорово тогда переменился, стал, можно сказать, другим. Именно тогда впервые понял, что во мне живут три Я\ «лучшее», «худшее» и — как бы назвать? — ну, скажем, «среднее», какое есть. Именно тогда ощутил я, что живу уже не впервые, да не знал еще тогда предбытников моих — ни Лота, ни Назона. Такое расщепление пусть незрелой, но все же личности, конечно же, не было прямым следствием сотрясения мозга, хотя окружающие не раз понимающе кивали головой: заметно, мол, что черепушкой трахнулся... Такое суждение выносили, кста­ ти, и взрослые, дивясь моим диким, несуразным выходкам, по сравнению с которы­ ми разбитое стекло — семечки. Так стали считать и некоторые из моих ровесников, не в силах иначе объяснить столь резкие переходы во мне от безмерной застенчиво­ сти к наглому буйству. Вот так же была воспринята некоторыми и моя непомерно возросшая тяга к стихотворчеству. Сколько помню себя, всегда что-нибудь сочинял — ив рифму, и без. Давалось мне это сперва почти так же просто, как щебет птахе. Соседская детвора с восторгом заучивала мои дразнилки, часами слушала враки о сногсшибательных приключени­ ях, героем которых был якобы я. И стишки иногда пописывал, но непреодолимую потребность сочинять их ощутил я лишь после разлада со Светланкой. С тех пор я мог напрочь забыть об утоптанном до черноты пустыре и футболь­ ном мяче, запрятаться где-нибудь на чердаке или в сарае и, немилосердно грызя карандаш, вымучивать звучные, как мне казалось, строки. А точней, они меня вы­ мучивали, а не я их... Теперь, из памяти выуживая те строки, не улыбнуться не могу, а тогда едва слезы на них не капали: «Я сам не знаю, что со мною, насмарку все мои дела... Мечтал, чтоб стала ты женою, но жизнь все это отвергла». Недопустимый перенос ударения ради рифмы меня вовсе не смущал. Строчил я часто и страстно. Однако не смог я стихами избыть любовь свою. Не смог ничего изменить... Светланка все больше отдалялась от меня, а я любил все сильней и не винил ее, чувствуя, что сам виноват: ей просто со мной стало неинтересно. Ну что ей стихи, когда Серега, сосед и старший дружок мой, стал приглашать ее в кинобудку нашего клуба «Октябрь», где его дальний родственник, горбун по прозвищу Капитан, рабо­ тал киномехаником? Из будки можно было посмотреть любой взрослый фильм, детям до шестнадцати запрещенный. У меня не было столь удачно устроившихся родственников... Кстати, следующее лето было самым печальным в жизни Капитана. Да и в моей тоже. 52