Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ЛЩ* ШКОЛА ЛЮБВИ кровь взяла верх, а во мне восторжествовала кровь материнской линии, «басурман­ ская», потому частенько от отцовой матери слыхал: — У, цыганенок большеротый!.. Смуглость кожи и вообще чернявость никак не соответствовали ее понятиям о красоте. Она и с мамой моей, смуглянкой, потому, может, в первую очередь прими­ риться не могла. Впрочем, как я теперь понимаю, причин для разлада было предостаточно. Вла­ стная натура Анны Ивановны никак не позволяла ей смириться с тем, что для сына она стала после его женитьбы не самой главной женщиной. Не могла она простить снохе, что та — хохлушка, да вдобавок с цыганской, похоже, невесть откуда взявшей­ ся примесью. Помню, как раздражалась бабушка, когда, вернувшись летом из даль­ ней поездки, начинал я нахваливать житье в Орлике. — Да как они там живут, хохлы эти! Срамотень!.. Сам говоришь: крыши соло­ менные. Куда ж это годно? А в избах-то поди грязюка!.. На чистоте бабушка была просто помешана: ее комната всегда сверкала, ни единой пылинки в ней, потому меня и впускала к себе лишь иногда — послушать чтение или в картишки перекинуться. Моя же мама, не приученная геологическим бытом к такой идеальной чистоте, для бабушки была «грязнухой». Вдобавок мама совсем не могла вязать, а бабушка владела этим искусством в совершенстве — и крючком вязала, и спицами. Когда у нас жила лохматая собака Морячка, из ее шерсти бабушка навязывала теплых носков и варежек не только для всех домашних, но и на продажу. Однако особенно дивно ей удавались белоснежные кружева, узоры для которых придумывала она сама и никогда не повторялась. Слава лучшей кружевницы Зыряновска и окрестностей пережила мою бабушку, а вот моя мама так и не смогла или не захотела обучиться этому искусству... Раздражала бабушку мою и профессия снохи: женское ли дело по горам с рюк­ заком шастать? С мужиками!.. А еще больше бесило, что работала мама без графи­ ка: с утра и допоздна. Да при этом еще и в общественницы пошла. — Ишь, депутатка нашлась, — ворчала бабушка. — Дома черт ногу сломит, а она по чужим избам шлындает. Короче, ссоры в нашем доме почти не прекращались. А когда в раздор втягивал­ ся и мой молчаливый отец, мой смирный папка, положение обострялось так, что вновь затмевало мне свет это черное слово — «развод». Но до получения ордера на квартиру дошло впервые... — Ты матери-то скажи: с папой, мол, жить буду, не пойду к тебе, — подучивала меня бабушка. — Одумается, не дура поди, ты ведь ее кровь, басурманская! Я так и сказал, как бабушка подучила. Без мамы я жить и не собирался — помыслить такого не мог! — просто хотел спастись от черного слова «развод», пру­ щего на меня неумолимым бульдозером. Помню, как побелело лицо мамы. Она молчала, слезы катились по ее щекам. Вот так же почти было однажды летом, в том же Орлике, когда она повела меня на «белую гору» — высокую меловую скалу. Тогда я забрался на самую ее вершину и, беснуясь от щенячьего восторга, швырнул вниз кусок мела величиной с мой кула­ чок. Бросил и только тогда увидел, что он летит в маму. А разве есть сила, способная остановить брошенный камень?.. Он попал ей в ключицу. Когда я спустился, лицо мамы было белым, как мел. Она молчала. И слезы текли по ее щекам... Вот так же... — Если они разведутся, — сказал я Светланке, —- ни с кем я жить не буду. Да совсем не буду жить: с крыши спрыгну и убьюсь, на фиг!.. Мы тогда уже сидели на влажной лавке под кленом. Светланка посмотрела на меня расширенными от страха глазами, что под цвет лугового меда, и вдруг выпалила: — А давай вместе спрыгнем! И тут мне стало жутко до дрожи: я представил Светланку, в этом вот рябеньком пальтишке, распластанную на земле, на ярких листьях. И заплакал — горестно, на­ взрыд. — Родненький мой, — по-взрослому утешала меня Светланка. — Не разведутся они, помирятся. А бабушка помрет. 48