Сибирские огни, 2005, № 1

Уж тут-то я не соврал. Вся улица наша не раз видала, как идут в обнимку с какой- нибудь гулянки дядя Коля и тетя Поля и поют, поют... Обязательно в обнимку! И всегда их громкие красивые голоса сплетаются так туго и неразрывно, как волокна в пенько­ вых веревках, которыми привязывают на горке, за нашими огородами, телят. —Ладно поют,— улыбались беззубо старухи на лавках. —Любовь, чо не петь! .. А вот некоторые из более молодых соседок косо, с завистью поглядывали на них, ростом не вышедших, но таких счастливых... — Он же тебя на мотоцикле всегда катает! — напомнил я Светланке. — Ага, подлизывается... чужой!.. — всхлипнула она. И тогда я выдал ей свою, уже измучившую меня, тайну, которая, казалось мне, еще горше и страшней: мои папа и мама, родные мои, разводятся. Мне надо выби­ рать, с кем жить. Разве можно — выбрать? — А я про это знаю. Все знают... — сказала Светланка, и я не очень-то удивился: на нашей улице, а тем более в нашем доме все знали про всех. Светланка всхлипывать перестала, теперь она принялась меня утешать: не раз­ ведутся, мол, вот увидишь, помирятся... — Ну да, помирятся!.. Мама уже этот — как его? — ордер получила... — со слезами выкрикнул я. — Какой орден? — Да не орден, а ордер!.. На квартиру дают, бумага такая... — А-а... — Светланка нахмурилась: документы действуют на детей не менее магически, чем на взрослых. — Это все бабушка твоя, из-за нее... О том, что родители мои разводятся из-за бабушки, тоже, наверно, знала вся улица. А уж бабушку мою, отцову мать, знал если не весь наш городок, то уж треть его — точно. Она— здешняя, зыряновская, муж ее, дед мой, стало быть, меня не увидавший, был большим человеком — лесничим, а она, Анна Ивановна — первой красавицей городка. Правда, Зыряновск был тогда еще селом, но и на селе быть первой непросто. А бабушка— была, и не год, не два, чуть ли не десятилетия. Впрочем, это, может быть, всего лишь семейная легенда, но далеко не беспочвенная, два поясных, подкрашенных голубизной и румянцем фотопортрета, висевшие в бабушкиной комнате, молчаливо и красноречиво свидетельствовали в пользу этого предания: вот ей двадцать, после свадьбы, — красавица, а вот сорок, после смерти мужа, — красавица еще!.. Одно из ранних воспоминаний: мне лет пять, лежу с бабушкой на кровати, она читает вслух «Тихий Дон» (название той толстой синей книги я отлично еще с тех пор запомнил, ну а вслух она читала всегда, уж так привыкла), я лежу и слушаю про любовь Аксиньи и Григория Мелехова, и не должно бы этого случиться, судя по годкам моим, а дух перехватывает, я сглатываю комок и говорю громко: — Я тоже любить буду! — Так ты, варнак, не спишь? — встрепенулась бабушка. — Ишь ты, любить собрался! Сперва вырасти... А я вот читаю — будто про меня все, про Михаила моего... Уж он-то как меня любил! Красивая я была, грудь высокая, белая... Бабушка даже зажмурилась и вздохнула, а меня будто бесенок какой подначил: — Покажи, а! — Чего? — бабушка даже приподнялась на локте. — Титю покажи, а! — Вот срамник! — громко захлопывает книгу. — Цыганенок бесстыжий! Я задет за живое: — Ине белая у тебя грудь! Вот!.. — Чего буровишь? — вскипает бабушка. — Варнак ты, Коська! Ишь, удумал: грудь у меня не белая. Доведешь до греха! — и вдруг резко распахивает на груди блекло-розовый байковый халат. — Гляди, черномазый!.. Тугая, большая, как дыня с бахчи, грудь производит на меня огромное впечат­ ление: — Бе-елая!.. — только и сумел выдохнуть. Белизна кожи была бабушкиной особой гордостью, ею как бы подчеркивались благородство, истинная красота. Сестренка моя пошла породой в отца, бабушкина 47 АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ