Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ № h ШКОЛА ЛЮБВИ ства, а может, из желания доказать той, кому эти строки посвящены: ничего, мол, переживу как-нибудь, пустяки!.. Только как же я мог доказать, если и не надеялся найти в себе смелости подки­ нуть ей этот листок?.. Выходит, сам себя пытался обмануть. Глупо!.. Но для «трудно­ го возраста», может, как раз и естественно. Когда только он кончится, мой «трудный возраст»?.. Этот грустно-бодряческий и, по сути, лживый стишок написан мной как раз тогда, когда впервые, пожалуй, я ощутил свою жизнь пустой, мрачной и не столь уж нужной, как раньше казалось. А все же для меня в этих (пусть даже фальшиввых!) строчках — боль. Даже сейчас, через четверть века с гаком, читаю и — больно, жутко больно, внезапно... Вот так же больно было мне лет в восемь, когда гостил у бабушки с дедушкой в хохляцком селе Орлик. Вечером, когда прошли по единственной длиннющей улице села сперва мычащие, а потом мекающие и блеющие стада, когда над соломенными крышами вызрели вишнями первые звезды, в окно дедовой хаты затарабанил дру­ жок мой, соседский парнишка. Прибежал он с радостью великой: — Костя! Кино показуют! Тогда клуба в Орлике еще не было. Раз в две недели, редко чаще, заезжий кино­ механик крутил фильм прямо на улице. Экраном служила белая стена порушенной в тридцатые годы церкви, в которой когда-то пели на клиросе мои бабушка и дед. Не надо объяснять, почему мигом бросил я недочитанного «Тараса Бульбу» (на украинском, кстати, языке— не было для меня когда-то трудности в понимании его) и, пулей вылетев из хаты, побежал за дружком, которого уж и не видно было в топленой темноте, лишь собаки облаивали его заливисто где-то далеко впереди. Я поднажал, чтобы догнать, чтобы поспеть к началу фильма, если даже на жур­ нал опоздаю. Бежал так, что ноги мои босые едва касались еще не остывшей дорож­ ной пыли. Но все же — касались. Потому и налетел пальцами на невесть откуда взявшуюся булыгу. Тиха украинская ночь... Я не нарушил ее тишины криком, хотя от дикой боли завертелся волчком. Тихо. Темно. Пусто. И— больно, так больно!.. Как булыга на моей дороге, та первая любовная неудача. Именно— любовная!.. Я не мог не полюбить Светланку, как не может не опуститься на землю подхва­ ченный вихрем осенний листок. Сравнение, конечно, не из удачных, но мы с ней как раз и собирали эти листки — и красные, и желтые, и даже почти оранжевые. Ими щедро сорил наш палисадник. Совсем недавно пошли мы в школу, в один класс, к счастью, попали, а теперь по заданию учительницы собирали осенние листья. Зачем это ей надо было — толком не помню, но для нас со Светланкой это было просто необходимо: часто мы протяги­ вали руки к одному листку, словно бы невзначай, соприкасались наши озябшие пальцы, и в этот момент казалось мне, а может, и Светланке, что листья и на земле, и на деревьях становились еще ярче. Но грустна была моя подружка, да и я не весел. — А у меня папы, оказывается, нету... Да, Костя! — дрожащим голоском выдала она мне свою страшную тайну. Вот это новость!.. Как же так? Мы жили в одном деревянном, из двух этажей, восьмиквартирнике. Дом был геологическим. Светланкины родители, как и мои, гео­ логи. Верней, с геологией связаны: мать Светланкина— в химлаборатории, а отец— в мехцехе экспедиции. Фотографии ее родителей, как и моих, висели на экспедицион­ ной Доске почета, возле конторы. Вся наша Геологическая улица знала дядю Колю— низкорослого, бесшабашного баяниста и плясуна, Светланкиного отца... Да вон же он за домом свой «Урал» заводит, лишь у него мотоцикл есть... Как же так?.. — У меня папка другой... Бросил маму, меня бросил. А этот, бабушка сказала, и не мой вовсе!.. — сквозь слезы пояснила Светланка. Я грел ее ладошки своим дыханием, утешал, как мог. — Да он ведь любит тебя! Мамку твою вон как любит! 46