Сибирские огни, 2005, № 1

Я говорил, что искал ровню ей, Саре, но не нашел и найти никогда не смогу, что во всехженщинах своих видел я только ее, что годы делают Сару только еще прекрас­ ней, что Аврам уже стар и семя его бесплодно, что со мной, а не с ним она познает все радости любви и материнства, что... Вырвав руки свои, Сара бросила на траву изломанные белые цветы, похожие на уменьшенные и чуть изогнутые воронки для слива молока, закрыла уши ладонями. Ее прекрасное лицо стало под цвет тех весенних цветов. — Ты не знаешь, что такое любовь! — крикнула она мне. — Ты не можешь любить!.. — и бросилась бежать по склону холма. Я упал вниз лицом. На белые цветы, брошенные ею. Стонал, скрежетал зубами, проклинал самыми черными словами себя, всех богов— и халдейских, и египетских, и того, единственного, в которого верует мой полоумный дядя... С той поры наши отношения с Аврамом совсем разладились. Люди болтали, будто виной тому богатства наши: дескать, непоместительна стала земля для нас, чтобы жить вместе... Чушь собачья!.. Да, все чаще стали вспыхивать между нами раздоры: то из-за пастбищ, то из-за поваленных кем-то изгородей, то из-за моих или его сбесившихся собак, то из-за пьяного ора моего... Но причина всех раздоров была одна. Та, о которой ни я, ни дядя мой не говори­ ли вслух... Нарастающая меж нами неприязнь передавалась и людям нашим. Однажды заспорили из-за овец пастухи наших стад, выясняя, где чьи ярки, вцепились в одежды друг друга, до драки дело дошло. Мыс Аврамом прибежали на крики с двух сторон, чуть было тоже сгоряча не сцепились, но стряхнул с себя дурман вражды мой дядя и, унимая рукой подергивание левого глаза, произнес негромко, рассудительно: — Хватит нам жить вместе, Лот. Если ты налево, то я направо, если ты направо, то я налево... И посмотрел я в сторону Иорданскую, цветущую, как дивный сад, где виделись прекрасные строения Содома и Гоморры, и понял я, что если где найду успокоение, так только в грешных городах этих. И пошел я с семьею своей, с людьми, скотом и всем имуществом на восход солнца. И поселился на окраине Содома. А дядя мой двинул шатер на закат и поселился у дубравы Мамре, что в Хевроне. Там, доходили вести, соорудил он жертвенник Господу своему, там, доходили слухи, явился ему с неба голос: «Всю землю, которую ты видишь, тебе дам я и потомству твоему навеки, и сделаю потомство твое, как песок земной: если кто сможет сосчи­ тать песок земной, то и потомство твое сочтено будет...» Кто бы слышал, как пьяно хохотал я над далеким и недалеким таким дядей, как потешался до слез!.. А внутри меня, под грязной пеной смеха, выстанывалось: — Прощай, Сара! Теперь навсегда прощай!.. 3. УТРО ТУМАННОЕ Мне было лет четырнадцать от силы, когда на разлинованном тетрадном листке накарябал я вкривь и вкось: Прощай! Теперь навсегда прощай. Наша дружба листвой отсмеялась. Что осталось? Осталась печаль. Да и то ее самая малость. В этих шести строчках, при всей их безрадостной искренности, безбожно соврал я дважды. Слово «любовь» ну никак не вписывалось в ритм стихотворения, да и стыдился я, боялся его, горячего. Хотя нахлынувшая на меня страсть ничем иным не была— только любовью, все же написал: «дружба». Второй раз соврал из бодряче­ АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ЗДШ ШКОЛА ЛЮБВИ