Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ № ШКОЛА ЛЮБВИ — Не боги они вовсе... — ответил мне Фарра, почти спокойно уже вытирая пот со лба ладонью. — Один есть Бог. Там! — ткнул он заскорузлым, утолщенным в суставах пальцем вверх. А вскоре, через несколько дней, объявил дед, что ему, Авраму и Саре надобно идти на закат солнца, в землю Ханаанскую, где живут далекие потомки Хама, того самого, что смеялся над наготой своего отца. — Зачем? Почему туда? — спросил его Аврам. — Счастье будет только там!— кратко ответил Фарра, в ту сторону как раз глядя своими круглыми, уже слезящимися глазами, с большими мешками под ними. И ничего больше объяснять не стал. Надо — и все тут! Теперь-то я думаю, что старик куда раньше сына своего услыхал глас Божий, повелевший ему идти в землю Ханаанскую, где горячее чрево Сары набрякнет, нако­ нец, долгожданным бременем. А может, это была просто старческая прихоть, спья­ ну привязавшаяся идея?.. Но спорить с отцом, жить которому, похоже, осталось не так много, Аврам не стал. Надо идти— значит, надо. Сердце мое сжималось от мысли, что близится расставание с Сарой. Быть мо­ жет, навсегда. Я вновь проклинал Фарру, бормотал себе, что старик совсем выжил из ума, с чего не только раскрошил всех своих идолов, но и раскрошить собрался мучи­ тельное счастье мое. Однако именно дед сказал мне то, о чем я и мечтать не мог, попросить о чем у меня бы язык не повернулся: — Пойдем с нами, Лот, — сказал он мне. — Может, и ты в дали дальней найдешь свое счастье. Я готов был целовать глубокие морщины на лице деда, плакать даже был готов и смеяться от радости, но, совершая невероятное усилие над собой, сказал невоз­ мутимо: — А можно и пойти, в Уре уже прискучило. Нет, все-таки не зря мое имя означает— покров... А вечером пел я под пальмами. Пел, как никогда раньше, как никогда потом. Это была песнь прощания с родным краем, куда, знал тогда уже, не вернусь никогда. Это была песнь печали и надежды — надежды на несбыточное. А слова в песне были всего лишь о мощных струях Евфрата, о выцветшем от солнца небе, о виноградных лозах, можжевеловых зарослях, пыльных дорогах и извилистых тропах... Но правы, правы говорившие, что это песнь о любви... Немало жителей Ура собралось меня послушать: дети, старики, девушки, жен­ щины и даже мужи. «Пусть они запомнят меня таким! — думал я, когда пел. — Пусть они запомнят Лота...» Мои подружки, наложницы мои, а их собралось под пальмами не меньше де­ сятка, готовые ранее вцепиться друг дружке в волосы из-за меня, теперь чуть ли не ласково переглядывались, а некоторые даже, слушая меня, от избытка нахлынувших чувств обнимались. «Родные мои, — думал я, когда пел, — запомните Лота таким». А Сара так и не пришла меня послушать. «Почему же не вышла ты, Сара?— думал я, когда пел. — Ведь так, как сегодня, петь я уже, наверно, не смогу никогда...» Отец, и ранее не питавший ко мне особых чувств, а к юности моей и вовсе охладевший, отнесся к моему решению следовать с дедом в землю Ханаанскую почти равнодушно. Сестры? Сестры давно замужем. Что им до Лота!.. Так и отправились мы в сторону заката, со своим скарбом и людьми: мой дед, мой дядя и Сара. И я с ними... Не дойдя порядком до земли Ханаанской, застряли мы надолго в пыльном Хар- ране, где первая и последняя болезнь свалила деда. Фарре стало вдруг не хватать воздуха, такое простое дело, как дыхание, стало трудом великим для бывшего ваятеля и каменотеса. Скоро и я захриплю, быть может, так же, как он, а тогда я видел смерть, верней, мучительное умирание впервые.