Сибирские огни, 2005, № 1

И все же густобровый Фарра пение мое всерьез не понимал и не принимал: отзвучит, мол, голос — что останется? Да ничего! Пустота!.. Дедовы боги стояли во всех храмах, на всех жертвенниках, у многих дорог и домов. Ни ветра, ни дожди, ни зной не смогли их порушить. А песни мои... Когда-то я услыхал, как девчушка одна, невеличка кучерявая, тоненьким, как бы травянистым голоском пытается петь какую-то из моих песен. Я плакал и гладил ее по теплой от солнца головенке. А она спросила: — Тебе больно, да? — Для боли земля и породила Лота, — ответил я, будто кто-то неведомый, все­ сильный и всезнающий сказал эти слова моим голосом. Дядя Аврам, куда более отца, пожалуй, тяготевший ко мне, слушал мои песни с лицом неподвижным, как темная громада Зиккурата, я думал — и не слышит вовсе, но однажды он принес с собой дощечку с размятой на ней лепешкой сырой глины. Дядя слушал меня и клинышком чертил по глине, что с евфратского берега, какие-то крючки-закорючки. Потом стал уверять меня, якобы в этих значках-паучках, обле­ пивших глиняную лепешку, живет моя песня. Уже тогда я не верил Авраму. Все кругом почитали его за ум и силу. (Только дед досадовал, что ни один из его сынов не отдал душу и руки камню.) А меня уже тогда злило, что для всех, даже для наложниц моих, поначалу особенно, я был всего лишь «племянником того самого Аврама». Может, потому и обрадовался, когда узнал, что дядя мой наконец-то собрался жениться, к чему его давно подталкивал старый Фарра. Женатый мужчина становит­ ся куда менее интересным для окружающих, думал я тогда. И не знал, что женитьба дяди перевернет мою жизнь. Я потерял интерес ко всем женщинам и девам, когда увидал Сару. Без труда могу рассказать, какой была Горлинка, чуть ли не каждую из налож­ ниц своих смогу описать, если хорошенько припомню, но бессилен передать, какая Она, Сара. Об этом надо петь прежним моим голосом, которого уже нет у меня, и никакие значки-паучки Аврамовы эту песню не передадут. Вот когда луч ясного утреннего солнца пронзит росинку, повисшую на кончике листа, вот-вот готовую упасть, и та всиыхнет ярко— такая Она, Сара... Даже деда моего потрясла ее красота. Однажды я нашел Фарру на теневой стороне внутреннего двора его дома. Дед был, как в далекие прежние времена, крепко пьян, но в жилистых руках держал ста­ ринную арфу искусной работы, с навершием в виде головы быка. (Этот бык с лазу- ритовой бородой — и есть образ бога Нанны, покровителя Ура Халдейского.) Заско­ рузлые от работы пальцы деда неспешно перебирали струны. А ведь эту свою арфу он уже много лет не брал в руки! — Сотни женщин познал я, Лот, — говорил он мне, пощипывая струны с закры­ тыми глазами, в уголках которых набрякла влага. — В сотнях женщин искал я одну. А нашел ее мой сын! В голосе деда было столько же тоски и печали, сколько было их в нестройных звуках арфы, терзающих тишь. Ненавидеть его я уже не мог... А через год печаль деда стала другой — столь же глубокой, быть может, но по другой причине: никак не мог он дождаться внука от Сары, умирало семя Аврама в ее чреве, не дав завязи. Бесплодие Сары так встревожило его, что часто он заговаривал об этом со мной, не бросая ни малейшей тени при этом на сноху: прекрасная земля не может быть бесплодной, чистая вода не будет безжизненной, потому не вина Сары, что в горя­ чем чреве ее не зарождается новая жизнь, это Аврам, значит, иссушил семя свое высокоумием, мудростью излишней, это его вина... Я слушал про «горячее чрево» Сары, и меня бросало из жара в холод. И кулаки я сжимал до боли, как когда-то, уличенный дедом в рукоблудии. Мысли мои рисовали Сару обнаженной, в объятиях Аврама, уши мои заклады­ вал их сдвоенный, слышимый явственно страстный стон... 37 АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ