Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ Я остолбенел, даже пятки мои, кажется, похолодели в легких кожаных башмаках, рот мой сам собой приоткрылся, но не для поцелуя вовсе. А Горлинка, недолго думая, хихикнула, обвила мою шею горячими загорелыми руками и поцеловала так, что я чуть было не лишился чувств: мне казалось, что в эти мгновения я взмываю в светозарные высоты к богу неба Ану, если, конечно, не проваливаюсь в подземное царство. Поцелуй Горлинки пахнул солнцем и только что отжатым оливковым маслом. Выполнив приказание деда, она убежала со звонким веселым смехом, мелькая точеными босыми пятками. Я бросился в другую сторону, провожаемый раскатами хохота Фарры. Но на­ завтра, с утра, сам нашел Горлинку. Не мог не найти. Молча уставился на нее испод­ лобья. — А! — воскликнула она радостно. — Соколенок прилетел!.. Занята я сейчас, занята. А как только солнце под уклон пойдет, жду тебя вон там, — маленькой рукой плавно указала, — на краю виноградника. Не бойся, соколенок, я добрая! Никогда еще не ждал я с таким нетерпением установления самой короткой тени. Казалось, кровь моя закипит, когда солнце достигнет зенита. Огнедышащее светило поднималось во мне... На краю виноградника далеко не сразу нашел я укромное место, устеленное бе­ лой соломой. И долго бы еще искал, кабы не услыхал дразнящий смех Горлинки. Ничего, кроме новых поцелуев, мне и не надо было: о большем не помышлял. — Глаза, когда целуешь, можно не закрывать. А губы делай вот так... — учила меня Горлинка. И смеялась, довольная, что учеником я оказался способным. Но скоро одни лишь поцелуи пресытили ее, и она властно сунула руку мою под легкую, но прочную, под немаркую одежду свою рабочую, и когда мои пальцы коснулись сосков, все тело ее напряглось от той самой, видать, окаянной силы, которая и во мне взбурлила через край... Она учила меня, учила меня Горлинка всему, что знала сама. Не я ее раздевал, а она срывала с себя и с меня одежду, не я овладел ею, а она мной... Думаю, виноград на том месте еще долго будет наливаться самым бешеным соком, из которого будут получать самое крепкое и сладкое вино. Как бы я хотел перед смертью испить этого зелья!.. Горлинка моя, никогда и никого бы я не любил больше, если бы не Она... Я простил тебе даже то, что через какое-то время ты предупредила, что встречи наши будут гораздо реже, а потом и прекратятся вовсе, потому что тебе надо скоро идти в жены. Я простил тебе то даже, что незадолго перед тем, как тебе «идти в жены», ты свела меня со своей подругой, поделилась, будто персиком спелым. А потом— и с другой. Потом— с третьей... Я любил их всех, ведь они тобой посланы, но тебя — несравненно больше. Я знаю, что и ты любила, иначе б не плакала: твои глаза, твои губы не созданы для слез, они— для смеха, для улыбок, для поцелуев... Ты хотела, чтобы я мучился без тебя меньше, ты уже знала, что Фарра ушлет тебя вместе с мужем далеко со двора. Горлинка моя... Когда мы расстались совсем, я уже был столь распутен, что даже дед мой, спер­ ва давший мне тебя, а потом отнявший и за то ненавистный, изумленно мотал голо­ вой, хотя и не сердился. Досадовал он на другое: оказался я вовсе не искусным для того, чтобы продолжить его дело... Во мне проявилась — от тоски, быть может, — иная способность — к пению. Женщины и девы этим пением заслушивались. Сестры, слушая мои песни, любили меня так же, пожалуй, как когда-то. Мужи даже приходили послушать, и лица их становились чем-то схожими с гладью бездонного омута... Дед Фарра слушал меня не раз, дивился, откуда беру я слова для своих песен, и, будто не замечая ненависть мою, расспрашивал: почему, когда я пою только о виноградниках, о солнце, о небе, выходит песнь в честь любви? Я молчал. Да и что я мог ему ответить?.. Это сейчас мой голос сипл и как бы расплющен, а когда-то я дивно пел. Самому теперь не верится, как я пел! .. 36