Сибирские огни, 2005, № 1

Вскоре после события на Евфрате я стал замкнут и скрытен, и это вполне отвеча­ ет моему имени, означающему — «покров», «завеса». Будто какая-то сонливость нахлынула на меня, даже движения мои стали замедленными, и никому неведомо было, какие во мне бурлят страсти. Стал я украдкой подглядывать за купальщицами. И не только за сестрами. Лишившись сестринской ласки, тяжело перенося эту потерю, я вскоре приучился «ласкать» себя сам. Для этого забирался в самые укромные уголки, считая это занятие совершенно непозволительным и постыдным, но побороть себя уже не мог— столько испытывал мучительного восторга, столько опустошительного, пусть и очень крат­ кого, удовлетворения... Временами я стал презирать себя, ненавидеть. Все чаще и чаще. А началось это еще тогда, когда неведомая окаянная сила выдернула меня из детства, как огородный корнеплод из теплой и влажной гряды. Уже тогда я чувствовал, что эта ненависть к себе не пройдет. Насовсем — не пройдет... Жутким уродцем, обсыпанным откуда-то вдруг взявшимися прыщами, сквер­ ным человечком с нечистой кожей и нечистыми мыслями — таким я был или, по крайней мере, казался себе таким. И в то же время меня неудержимо влекло к тому сиянию, которое я, даже плотно зажмурясь, видел исходящим от прекрасных жен­ щин и девушек. Когда они проходили мимо меня, сердце мое начинало стучать, как тесло Фар­ ры, вдохновенно высекающего из камня своих идолов. Мне казалось, что сердце- тесло высекает во мне одновременно и изображение прекрасной богини Иштар, и безобразной властительницы подземного царства Эрешкигаль. Свет и тьма смешались во мне. Нет, не смешались вовсе: то слеп я от света, а то— от мрака. Лишь один человек смог понять меня. Конечно, мой дед. Я давно уже приметил, что Фарра приглядывается ко мне, то хмуря свои лохма­ тые, так и не тронутые сединой брови, то ухмыляясь и бороду козлиную теребя. Такое странное поведение деда только усиливало мое смятение. Но однажды он подозвал меня, сидя в узорной тени платана в резном кресле из пальмового дерева, искусном творении рук своих. — Потрогай-ка, Лот,— протянул он ко мне свои заскорузлые огромные ладони. У этого, можно сказать, богатея, у этого знаменитого по всей округе человека твердые и крупные мозоли, как черепашки при случке, наползали одна на другую. — Вот, — сказал Фарра, хмурясь. — И у тебя, похоже, скоро такие же мозоли будут, только не от работы, — и глянул хитро, и рассмеялся, сверкнув белыми, чудом сохранившимися зубами. Я понял, на что он намекает, покраснел до слез, сами собой сжались мои кулаки. Дед перестал смеяться, глаза его стали добрыми итемными, как старое серебро. — Я ведь сам, Лот, этим грешил... давным-давно, и не вспомнил бы об этом, если б не ты... Руки тебе к делу пора приучать, а для этого, для утоления жадной плоти, другое есть — понадежнее и куда слаще. Сказав так, дед кликнул молоденькую свою служанку с маленькой родинкой над верхней губой, чернявенькую, гибкую, несущую свои крепкие груди, как царствен­ ные дары. Когда она улыбалась, а улыбалась она почти всегда, на щеках ее возникали маленькие ямочки, хотя упитанной ее назвать было нельзя. Ничем не крашенные губы ее были ярки и свежи, будто она постоянно их облизывала, и походили на лепестки роз после дождя. Ее хитрющие и в то же время простодушные глазки были расставлены, пожалуй, слишком широко, словно она хотела увидеть разом как мож­ но больше, ноздри были тоже широковаты и жадны. До красавицы ей было, конечно, далеко, но все в ней дышало свежестью, жаждой и азартом. — Посмотри на моего внука, — сказал ей дед. — Нравится? — Вырос уже... Хороший! Сладенький! — совершенно искренне воскликнула служанка, имя которой за тьмой времен я уже позабыл, потому буду называть ее ласковым прозвищем Горлинка, которое дал ей за постоянное нежное воркование. — Так поцелуй же его!— повелел дед. АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ