Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ Вид такой, будто она только что из теплой постели, с ложа страсти, если уж высоким штилем говорить, уже умиротворенная, наполненная тихой неубывающей радос­ тью. Удивительным образом смешались в ней чистота и порочность. С гармонией несусветной! Еще более опьяневший после «Белого аиста», я чуть было не прослезился от умиления. Что-то хотел читать— специально для нее, да память, спиртным размы­ тая, подвела. Очень я тогда огорчился, еще выпил и, контроль над собой потеряв, чушь понес, что никто, мол, меня не любит по-настоящему, никто не понимает, потому, дескать, и я никого не люблю. Подруга Игоря Егорова поцеловала меня в лоб, обдала персиковой свежестью и сказала, что я вру. —-Как сивый мерин... — добавила Маринка. В половине первого она велела мне собираться, чтобы успеть на последний, дежурный, троллейбус. Уходить мне не хотелось, но в затуманенном мозгу мелькну­ ло: а вдруг она повезет меня к себе?.. Однако выяснилось, что Жора Бердянский уходит вместе с нами, ему с Маринкой по пути, проводит. На улице я все же полез к Маринке целоваться. На прощание, раз уж так... Она не сопротивлялась, а все-таки понял, что этого ей совершенно не надо. Пьяно стал уверять, что Мишка Резунов вовсе не стоит ее— да выеденного яйца он не стоит!— ведь такой же фальшиво-никудышный поэт, как и экстрасенс, потому, мол, абсолют­ но не заслуживает он Маринкиной любви, зря она унизительно смирилась с его пошлой ролью «приходящего отца». — Был бы ты, Костя, трезвый— дала бы в морду, — чуть ли не спокойно и, уж точно, веско сказала Маринка.— Я ошиблась: любить ты не можешь. Мне жаль тебя, Костик! Чмокнула в щеку и укатила вместе с Жоркой в подвернувшемся все-таки почти пустом троллейбусе: им по пути... Проснулся я от яркого света и холода. Оказалось, оставил открытой форточку в номере. Как добирался до гостиницы — не помню, хотя голова вроде не трещит... Глянул на часы и понял, что начало сегодняшних занятий «драматургического шаба­ ша» я уже проспал. И никто ведь не подумал меня разбудить. Кому я нужен, господи!.. Вот и мне — никто... Да какого черта мне на этом «шабаше» теперь делать! Финита ля комедия! Достать бы сегодня билеты да улететь. Домой... Вспомнил все же, что до гостиницы добирался пешком: транспорт уже не ходил, а на такси тратиться — «много чести для такого ничтожества!..» Так и думал. И вышагивал мрачно по чужому городу. К чужому «дому»... Вернувшись в гостини­ цу, боялся не уснуть — мысли замучат!.. Но едва коснулся щекой подушки — в трясину сна ушел с концами. Ни Лот, ни Назон, ни вечно спорящие голоса моих незримых Я не потревожили меня. И проснулся ведь не с больной головой, чего в последнее время после застолий практически не бывало. Значит, не зря все же лечи­ ла меня ведьмачка Маринка. Голова, можно сказать, ясная, а вот на душе пакостно. И чертовски холодно. Но подниматься, закрывать форточку не хотелось. Одно в голове: «Это надо же, за два дня две женщины, не сговариваясь, сказали мне, что любить я не способен!.. Почему? С чего это? Неужто правы они? Если так—то, сучетом посредственности и даже бездарности моей, дальнейшее существование почти сорокалетнего Константина, до сих пор ин­ фантильно именующего себя Костей, становится попросту бессмысленным...» Еще думал: одиночество это и оттого, что так далека от меня Елена. Не в кило­ метраже дело!.. Никто никогда, похоже, не любил мои стихи, вообще то, что пишу я, и никогда не полюбит... А как смотрела на «пятикнижника» та «девочка с персика­ ми»! Чем же он такой восторг заслужил?.. Поднял с пола его «пятикнижие». Открыл наугад: ничего вроде стоящего — стилизация под японскую миниатюру (кажется, такое трехстишие называется хокку... 30