Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ шиваю былые дни, прицепляя деревянными прищепками к бельевой веревке, раз­ глядываю: белым стало черное, а белое — темно... Каждое стихотворение, разумеется, обмывалось. И вскоре запас спиртного со­ шел на нет. «А где у вас цыгане торгуют?» — спросил я по привычке. «А у нас таксисты по ночам «цыганами» работают!..» — со смехом ответили ребята, и минут через пятнадцать два эстетствующих стихотворца принесли «белоголовочку». Под нее Маринка повелела читать о любви. Слово женщины— закон. Читали. Все стихи были грустными, как на подбор, печальными, даже горькими. Словно за столом сидели закоренелые неудачники в любви. И я такое же прочел. Толком не знаю, кому это стихотворение посвятил. Скорее всего, Елене, хотя прямых поводов и причин к тому не было... Легкое молдавское винишко на Маринку все же подействовало, развязался язык, а он у нее острей бритвы: — Хоть бы ты, Костик, этому импотентскому нытью не подскуливал! Скулы сводит!.. Давай другое! Слово женщины— закон. В памяти долго не рылся— нашел, чем себя реабили­ тировать: Был свет, только свет, ни единственной тени. За это полжизни отдашь!.. Вели не на небо седьмое ступени, А лишь на четвертый этаж. Но вся ты светилась, встречаясь со мною, Сливаясь со мною в одно. И нам незнакомое небо седьмое Неслышно втекало в окно!.. Кому это посвящено — еще трудней мне понять: для одной из своих пьес напи­ сал, по тексту понадобилось... По реакции ребят понял: попал в точку. По Маринки- ной— тоже. (А может, она решила, что это посвящено ей.) Немедля решил развить успех и выдал написанную недавно «Исповедь дона Гуана»: Много от жизни затрещин Принял, но зла не таю. Грешен я, Господи, грешен, Душу заляпал свою. Грабить кого-то не чаял, Ложь не запрятывал в стих, Но оплели меня чары Жен обнаженных чужих. В ада спускаясь горнило, Выдохну вовсе не зло: Было, мой Господи, было! Стыдно, блаженно, светло!.. Этот вечер, ночь эта подарены были мне словно бы компенсация (бр-р, какое ужасное слово) недавней стыдобищи на «драматургическом шабаше». Мужики приняли это стихотворение чуть ли не на «ура», а Маринка от избытка чувств даже вонзила мне коготочки в ладонь: — Ну, Костя, стервец! Достал!.. А я-то думала, что ты любить не способен! — Спасибо, приласкала обушком, — дурашливо раскланялся я, но на самом деле торжествовал: значит, я все-таки чего-то стою, если этим умным, одаренным ребятам интересно со мной. Если так хорошо со мной Маринке, если сегодня, сей­ час вот, она со мной, а не с Мишей Резуновым... Торжество мое было отчасти мсти­ тельным: когда-то ведь Марина была без ума от Мишки, идеалом его считала и гени­ ем, а сегодня видел я, как расстались они у театра... Да черт с ним, с Мишкой, главное, что я, оказывается, не лыком шит!.. Торжество мое остужалось, правда, метелицей мыслей: а ведь все мои любов­ ные стихи, скорее всего, придуманы, одному Богу или дьяволу известно, кому они