Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ Щ ШКОЛА ЛЮБВИ Хорошее устройство есть у видеомагнитофона—-дистанционное управление. Кнопочку на пульте нажимаешь — и пропускаешь, ускоряя, ненужное. А потребу­ ется вникнуть — опять же кнопочкой восстанавливаешь нормальный ход ленты, нормальное течение запечатленной на ней жизни. Ну а вглядеться захочешь— мож­ но и приостановить кадр. Отличное устройство... Мне бы такое, чтобы управлять течением своей жизни, верней, памятью! Тог­ да бы тягостные минуты и дни ускорил до эффекта комичности. Да нет такого устройства... А вот в повествовании своем попытаюсь использовать этот принцип «дистан­ ционного управления»: захочу — ускорю ход событий, а то и вовсе добьюсь разма­ зывающей скорости, чтобы кое-что пропустить, захочу — нарушу последователь­ ность событий, вернусь назад... Вот, к примеру, сейчас включаю «ускорение», полустирая ненужное: встречи на открытии «драматургического шабаша»... мужики целуются друг с другом... брр!.. а в театральном мире так принято... снова подчеркнуто холодно встречает меня все­ могущая Патронесса... значит, пьеса моя точно не будет закуплена, не пойдет... пле­ вать!.. а вот и обсуждение: о пьесу мою злополучную вытирают ноги все режиссеры и завлиты, все, кроме Ксюши... плевать!.. Ксюша молчит, на меня не смотрит... пле... нет, только не это!., ну и не надо, Ксюша, смотреть на меня... правильно— не на кого, нет меня... я уже простился со всеми здесь, простился с тобой, Ксюша, а ты уж меня, подлеца, прости... я жду вечера, отдушины в этом беспросвете... жду... Утром, после разговора с Афоней, перелистал я в тоске свою записную книжку, залитую не однажды водкой, из-за чего многие записи расплылись, выудил телефон Жоры Бердянского, который, хоть и не был моим другом, занимался когда-то, как и Вовка Антух, в моей поэтической студии, а теперь живет здесь, в Омске. — Жора, привет! Давай вечером встретимся. Я себя нарочно не назвал, но приятель узнал меня по голосу, хотя лет пять не виделись: — Костя! Ты приехал? Вот это класс!.. Обязательно встретимся!.. А потом, после сумбурно-тривиального трепа «за жизнь», сообщил неожи­ данно: — А знаешь, Маринка-то Полевьева здесь, в Омске!.. Ага, к матери из Питера вернулась... Здесь и родила. Девчонку!.. Забыл, как назвала... Я уже слышал от кого-то, что Марина, звезда моей поэтической студии, не при­ жилась в Ленинграде, куда поехала ладить диссертацию (в области биофизики, ка­ жется), а заодно покорять питерский Парнас. Но ни то, ни другое у нее, похоже, не вышло... А муж в Томске устал ждать. Года три назад Маринка приезжала разводиться и забрать кое-какие вещи. Заг­ лянула ко мне «ненадолго»— просидела полдня. Смеялась, но видно было, что боль­ ше ей хочется разреветься. Говорила, что в Питере тошнит ее от жлобов и снобов. Я с ней тогда говорил в основном о стихах, старательно избегая больные темы, хотя знал, что бывшего мужа Маринка не очень-то жаловала. Когда-то у нас с ней было что-то вроде сумбурного романа. Меня тогда как раз с первого захода не приняли в Союз писателей, с треском прокатили в Москве. Сей- час-то я мог бы этим даже гордиться: не признан, мол, был в «застойные времена»! А тогда известие о провале— как обух по темени. Ведь в чрезвычайной одаренности своей не успел еще разувериться... Несколько ночей не спал, о веревке, грешным делом, подумывал... Елена моя сперва костерила хрычей из приемной комиссии, потом, напуганная неизбывной мерехлюндией моей, шпынять меня стала, думая, видать, этим приободрить: на Союзе, мол, свет клином не сошелся, голова есть, руки есть, без него проживешь! А я, лежа на диване, отворачивался к стене. Никого видеть не хотел. Тем паче никого из пишущей братии. А Маринка взялась утешать— утешила... Многие всерьез считали ее ведьмой, да и меня завораживало в ней нечто ведь- маческое — не только в облике, но и в стихах. Когда-то давно, задолго до открытия 20