Сибирские огни, 2005, № 1

— Ну, люди вы или кто?.. Напились и мотаются туда-сюда, места не знают!.. Люди вы или кто?! — Я никто! — ответил я, не останавливаясь. — Меня нету. А действительно, кто он такой, этот Костя? Да нету его, нету!.. Нету?.. Так поче­ му же так болит? Почему так стыдно, так мерзко?.. Я— не знаю любви? Мне даже понимать ее нечем? Страшно, если так... Ночью мело, сильно мело— быть может, последняя предвесенняя метель. Так мне было паскудно— уснуть не мог. Думал о том, что я один в этом чужом городе. Что метет кругом, все смешалось... Что завтра непременно в пух и прах разобьют мою пьесу, выспятся на ней, вытрут об нее и об меня ноги... Что тяжело мне будет завтра встретить Ксюшу... Что я плохой, ужасно скверный... Что диковинным образом уживаются во мне тяга к чистому, возвышенному, эта­ кий романтический идеализм ижалкая мерзость каких-то поступков и помыслов... Что тьма кругом... Но есть ведь свет, есть, был, по крайней мере!.. Как тошно, что я здесь один... Ну, и где они теперь, два моих «дополнительных» Я?.. Где предбытники мои— Овидий иЛот?.. Ку-ку!.. Никого нетрядом— один я здесь... Здесь? Только ли?.. Разобраться— так у меня близких людей почти не осталось, и настоящих друзей почти нет. Есть приятели, собутыльники, единомышленники, собратья по перу, со-перники... Настоящий друг только Елена, так ведь и ее уже предавал, и чуть было вновь не предал недавно. Жена— друг. И все... Нет, все-таки один настоящий друг у меня, слава Богу, есть: равно обделенный везеньем и плотьюВовка Антух, тридцатитрехлетний холостяк, регулярно уходящий в беспросветные запои. Невелик он ростом, сух, как прокаленная солнцем прибреж­ ная коряжинка. И лицом-то в красавцы не вышел, зубы передние вдобавок в какой-то драке выбиты, а на протезы денег нет... При всем том, много, возвышенно, страстно и печально пишет в стихах о любви. А знает ли он ее? По крайней мере, его женщины я не знаю. Быть может, от одиночества как раз он и потянулся ко мне, считает меня явно не тем, кто я есть, видит во мне лишь одно из трех Я — лучшее... Потому, значит, и его в полном смысле другом считать не могу. И все же если бы в моем мрачном номере в ту ночь каким-то чудом появился Вовка— это было бы спасение!.. Так ведь он далеко, за добрую (нет, злую!) тысячу заметеленных верст. От горечи хмель мой совершенно прошел. Втоске, стыдобе ибезысходности достал я из сумки мятые листки— едва начатое перед самым отъездом стихотворение, другу посвященное: «Ах, как метет сегодня ночью!/ Меня одно теперь спасет, / Что Вовка Антух в шубе волчьей/ Придет и водку принесет...» Сам пошел полистку карандаш... Что ж, прощай, драматургия, прощай, театр, прощай, Афоня (кстати, ты вряд ли еще появишься в моем повествовании), прощай, Ксюша! Прощай и прости, спасибо тебе, забудь все напрочь — что было, чего не было, забудь — не оглядывайся на то, случившееся, увы, и не случившееся, к счастью, не оглядывайся, умоляю!.. Хотя ты, оглянувшись, и не превратишься в соляной столп, как жена моего непутевого пред- бытника Лота. Это я еще сколько раз окаменею, оглянувшись!.. Что ж, вперед без оглядки! Вперед, к безрадостному и, очень даже может быть, постыдному финалу. Вперед!.. Говоря «вперед», замечаю, однако, что записки мои как бы пробуксовывают. Это уже и меня раздражает, а еще больше должно раздражать читателя, если, конеч­ но, таковой найдется, в чем я очень сомневаюсь... 19 АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ