Сибирские огни, 2005, № 1

КНИЖНАЯ ПОЛКА С ЛЮ БОВЬЮ В СЕРДЦЕ, В ЖИЗНИ И В ПУТИ (Казанцев А.И. Поздний свет. Избран­ ное. М., Академия поэзии. — Изд-во «Московский писатель», 2004) То, что поэт так часто говорит в своих стихах «я», признак или рано перенесенного футуризма, или хорошего поэтического здо­ ровья. Если, конечно, «я» для него не просто личное местоимение первого лица, а спо­ соб постижения мира. Тот единственный способ, который только и может высекать искры поэзии. Этому поэтическому «я» ни­ чего не не стоит обернуться метелью или пургой, ветром или дождем. Но, пожалуй, самый яркий образ своевольной, своеобыч­ ной стихии, которая «буравит землю», что­ бы «могучей вырваться рекой» — это род­ ник. И не просто образ, ставший стихотворе­ нием, а кредо, где «я» и «родник» соединя­ ется мостиком тире — прямым и бескомп­ ромиссным, как линия жизни и судьбы. И я — родник. И не судите мою напористость и нрав. Да, я мечтаю о великом, И, как родник, я в этом прав. Так вот решительно прочерчена здесь линия жизни: от простого («родник» юных сил) к большому («река» настоящей жизни) и великому («море» настоящей поэзии). Столь же простым кажется и «механизм» прохождения этого пути: вобрать в свое без­ граничное «я» побольше всего «природно­ го», чтобы сама собой родилась поэзия: Входит в меня Россия, Реки в меня втекают, Чтобы однажды с силой Выплеснуться стихами. Однако сам поэт, возможно, еще не по­ дозревал, какой силы и какого происхожде­ ния образ стоит за этой, в общем-то, про­ стой, метафорой «вхождения и выплескива­ ния». Одним надо пройти весь мир во имя поэзии. А. Казанцеву достаточно было ощу­ тить, что его мир — это любовь земная, жен­ ская, которую он готов изучать всю жизнь каждой своей строкой. И когда он говорит: «Я не нашел большого слова. Оно, наверно, далеко», то он говорит о большой любви. Кажется, что оно (она), рядом, достаточно только оставаться, как в юности, простым, большим, «естественным», и им (ею) мож­ но легко овладеть. Но идет время, а нетерпеливый поэт никак не найдет ни «большого слова», ни такой же любви. И вот еще в первом разделе книги «Ученичество (середина 60-х — конец 70-х)», появляются мотивы недостроенной любви, которую «не сложить по кирпичи­ кам заново», и не складывающейся, даже гекзаметром, поэзии: «Я — никудышный поэт из провинции родом». Постепенно при­ ходит понимание, что он — поэт простых, но сильных слов, чувств, размеров. А боль­ шое и прекрасное приходит само, как дар судьбы и погоды. И тогда приходят такие «большие» стихи, как «Ты приносила белье с мороза». Здесь по-казанцевски дерзко, встретились, «белье с мороза», «песня ме­ тели» и «девчонка-жена». Эта дерзость пе­ рейдет затем и на «метафорические встре­ чи» слов, доселе не знакомых друг с другом. И от их «любви» будут рождаться такие нео­ бычные «дети»-образы, как «луна — круг мороженого молока» или «белою лайкой лохматой вьюга», а то и вовсе «родной край», «белою ладонью снегопада» дружес­ ки хлопающий поэта по плечу. Вот с таким багажом нерастраченных сил и неслучившихся встреч входит поэт- любовник в свое поэтическое мужание, па­ дающее на «середину 70-х — конец 80-х» раздела «Тропы». Намеренно или нет, но А. Казанцев «перекрестил» в одном слове два смысла, два множества: «дороги» и «об­ разы». В этом состоянии заряженности на движение, или временной обездвиженнос­ ти, поэт и находит свое поэтическое призва­ ние. Тропы-дороги он переводит в тропы- образы. 212