Сибирские огни, 2005, № 1

АС. Сказать бы попросту, длинно \ глу­ бокомыслие — это роман, да А. Марченко не позволяет. Её статья «Вместороманье» («НМ», 2004, № 4) так и просится на «ё»: раз­ вели тут романьё всякое, непотребное да несъедобное. Как будто жанр виноват, что некоторые вместописатели (неологизм вдо­ гонку А. Марченко) хотят подделать свои стилистические «затирухи» и «крупнофор­ матные импровизации» под роман. Вот тут- то и надо разобраться: имитируют Н. Горла­ нова, Ю. Буйда, А. Ким, В. Сорокин роман или хотят дорасти \ дотянуться до него. И за­ одно подсознательно покаяться в постмодер­ нистских грехах или грешках. Идаже если это романы-пародии, то ведь известно, что па­ родия — вещь о двух концах: можно увлечь­ ся так, что и не заметишь, что выходит анти­ пародия. Тут хочется оправдать не писате­ лей, а жанр, который А. Марченко, справед­ ливо критикуя названных писателей, поти­ хоньку похеривает. Зато завзятых коротко- мыслов — авторов рассказов, благославля- ет. Тут-то и М. Бахтин весьма кстати. В каче­ стве то ли союзника, то ли оппонента, неяс­ но. С одной стороны, автор статьи охотно использует бахтинское многоочитое словеч­ ко «романизация» — само, по объему сво­ его понятия, равное роману. Под это поня­ тие можно подвести что угодно, забыв о его первоисточнике. А с другой стороны, А. Марченко эксплуатирует мысль М. Бахтина о том, что жизнь и роман — вещи прямо пропорциональные: есть в жизни «полнота» и «ценностная весомость», будет вам и ро­ ман. Аргумент, прямо скажем, школьный, прямо пропорциональный хотению автора, настаивающей на своем: нынешняя жизнь и роман — вещи несовместные. Как-то скучно и грустно от такой вмес- токритики, которая подлинных романов не хочет видеть нигде: ни в советской, ни в «по- лусоветской», ни в антисоветской литерату­ ре. Для А. Марченко все это — «романопо- добие», «вместороманье». И — такова сила критического самовнушения — не видит ав­ тор статьи романа и в досоветской литерату­ ре. Зато все восторги — А. Чехову как авто­ ру «четырех полифонических многоголосых вместороманов: «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад». Ну и, ко­ нечно—Е. Шкловскому, Е. Бестужину и всем тем, кто умеет создавать «романодостаточ­ ные и по качеству и по количеству художе­ ственно освоенного вещества и существа современной жизни» «коротышки» расска­ зов. Собранные в циклы, они могут всячес­ ки «аукаться» и «перемигиваться», удовлет­ воряя тем самым спрос на полновесный роман. А то, что не хотят эти недороманис- Диалог 1. Марченко ты и суперрассказчики писать эти самые романы, так и не надо. Бахтин не разрешает и жизнь не велит... ПО. По-моему, вы опять учиняете тот самый разнос, который поклялись не делать после «знаменского» короткомыслия. АС. Это не разнос, а попытка разобрать­ ся в логике автора «Вместороманья». Основ­ ную ее мысль я, кажется, ухватил, но вновь столкнулся с примером короткомыслия. A. Марченко почему-то не желает понять, что роман — продукт не эпохи, и даже не «ценностной атмосферы», а усилий мысли, воли, чувства, совести (порой, сверхусилий) дойти до предела в стремлении понять себя и мир. И только в этом случае роман можно назвать эквивалентом не только личности, но и мира, даже вселенной. Это как раз тот слу­ чай, когда идеальное (вымышленное) стано­ вится материальным, вещественным, жи­ вым, и мы признаем Болконского или сена­ тора Каренина реальными людьми. Расска­ зы же, как их не множь, ни составляй в цик­ лы — лишь фрагменты несозданного, тоска и ностальгия по роману. Не потому ли так грустен Чехов-рассказчик? ПО. И все же автору «Вместороманья» не откажешь влогике и убедительности. Ведь те, кто создает это «романоподобие», дей­ ствительно, уже не контролируют ни себя, ни «злокачественное разрастание повество­ вательных заявок». И кончают «тотальной ребусоизацией» или «осквернением» всего и вся — М. Павичем или Вл. Сорокиным. АС. И все-таки они на более верном пути, чем Е. Шкловский или Е. Бестужин. Дописался ведь В. Пелевин до «ДПП», а B. Ерофеев до «Хорошего Сталина». Кощун­ ства и (авто)пародии— верный путь к свято­ сти и шедеврам. Взять А. Платонова. Ведь что такое «Чевенгур», «Котлован», «Впрок», «Счастливая Москва», как не пародии на себя самого начала 20-х годов? А также — переход от короткомыслия газетных статей к романному длинномыслию. Самое интерес­ ное, что он именно на этом, романном пути и до «вещества существования» дошел, и суть мира и слова постиг. Его знаменитое «странноязычие» (С. Залыгин) — не голая суперкраткая фраза Пушкина, а длинное сверхфразовое и сверехмысленное единство. Попробуй его на атомы разбей, попробуй «Чевенгур» на рассказы расщепить? ПО. Ну, положим, с «Чевенгуром» это вполне возможно: он и начинался-то с рас­ сказа «Сокровенный человек». Но дело не в этом. А. Платонов ведь критиковал советс­ кую действительность, почему и пришелся весьма ко двору в перестроечном «Новом мире». Все его творчество проникнуто иде­ ей гуманизма, свободы всего человеческо­ го от всего античеловеческого. 200