Сибирские огни, 2005, № 1

видна. Гребенщиков понял это далеко не сра­ зу, какое-то время он был популяризатором идей Н. Рериха. Собственно оккультизмом он не увлекся, крестьянская закваска постепен­ но отторгла химерные построения. Ирано или поздно автор книги «Гонец. Письма с Помпе- рага» должен был задаться вопросом, чей же он гонец. В Париже среди эмигрантов был он гонцом Сибири, в Америке — гонцом Рос­ сии, а для круга Рериха — гонцом Алтая. Согласимся с недавним резюме В. Распути­ на: из романтической любви к дальнему, к экзотике «сибирская идея» превратилась в «трезвый охранительный» реализм. Таков теперь пафос провинции: она хочет сохра­ нить свою первозданность. Все зависит от миссии, взятой на себя автором, но в пер­ вую очередь субэтническое сознание боль­ шого региона формируют природно-клима­ тические условия, они определяют быт. «Сибирь — страна великого будуще­ го» — это развитие потанинской програм­ мы, новое здесь — религиозная проповедь. Трудно было не увлечься высказываниями Н. Рериха о Сибири и Алтае: «Влечет к себе Сибирь великая, здесь будет оплот эволю­ ции». Но взгляд Потанина, высказанный еще в 1860 году, — практичнее, чувство «дедуш­ ки-товарища» национально крепче: «Рус­ ский народ заложил здесь новые основания для продолжения своей жизни». Таков лейт­ мотив раздумий Гребенщикова: «Мы по­ мним, что Сибирь — это страна великих бу­ дущих возможностей. Там необозримое поле действий для многих грядущих поколе­ ний» («Я помню родимые горы»). Проекция в будущее была программ­ ной установкой «Вольной Сибири»: «Через автономную Сибирь к возрождению сво­ бодной России» (№ 9). Писатель опроверг обвинения областников в сепаратизме и пришел к противоположному заключению: «Сибирь — та же Россия, страна из ста пле­ мен. Как бы часто ни встречались люди с широкими лицами и раскосыми глазами, среди них все-таки будут преобладать и речь, и быт российские. <....> В особенности при­ способились к условиям сибирской жизни земледельческое русское крестьянство и могучее сибирское казачество». Понятно также, почему писатель, ос­ тавив свой большой роман недописанным, отдал последние силы лирической повести «Егоркина жизнь». Это крестьянская фило­ софия, это поэзия векового, уложившегося быта. Здесь спрессована классическая ав­ тобиографическая трилогия, три эпохи жизни: детство, отрочество и начало юнос­ ти. Если искать шедевр «деревенской про­ зы» до Шукшина, — вот он. Автор ведь и начинал печататься под псевдонимом «Крестьянин Г-щ». Сорок лет он прожил в Америке в само­ изоляции, никак не выполняя (в отличие, ска­ жем, от Набокова) ее социальный заказ. По­ чва традиционализма не позволила писате­ лю далеко уйти от потанинского проекта, это видно по его письмам землякам во все кон­ цы Земли. Областничество — не как идеоло­ гия сепаратизма, а как забота о самобытнос­ ти края —развивалось до середины XX века. У эмигрантов второй волны бело-зеленое знамя уже не ассоциировалось с идеей авто­ номной Сибири. Гребенщикову же портрет учителя виделся на фоне этого знамени: «И когда я вспоминаю о Г. Н. Потанине теперь, я представляю его монументальной фигурой на широчайшем бело-зеленом сибирском фоне снега и тайги...». Потанинская про­ грамма была выполнена, но независимая Сибирь просуществовала одно лето. Судьба предоставила верному «птенцу» гнезда Потанина проверить первоначальную идею областничества — ориентацию на США. Жизнь среди американцев заставила прозаика взглянуть на сибиряков критичес­ ки: «Надо сказать правду, что большинство сибирского населения привыкло черпать из природы все в неограниченном масштабе, но совершенно не привыкло глядеть в буду­ щее». А далее автор отмечает, что русский быт «строился на трех кощунственно ужива­ ющихся между собой основах: церкви, каба­ ке и матерщине. Там, где вы увидите или ус­ лышите один из этих русских признаков, — это еще не означает русской оседлости, но там, где все три рядом, смело чувствуйте себя в России» («Моя Сибирь»). Это верное наблюдение не помешало утешительному диагнозу: «Вообще русский народ, вопреки свойственной ему бродячей жизни и само­ бичеванию, обладает всеми качествами кол­ лективного, строительного и распорядитель­ ного разума...» К моменту дебюта Гребенщикова боль­ шой сибирской литературы еще не было. Только сформировалась установка: если ли­ тератор не освободился от внешнего взгляда на свою малую родину, не осознал реальные нужды края и не стал «свободным от могу­ щественного потока русских умственных сил», он еще не сибиряк. Но вряд ли возмож­ но было появление сибирского романа тако­ го уровня, как «Чураевы», без обращения к опыту мировой литературы. Областники оце­ нили бы прозу советской Сибири как псевдо­ морфоз (термин О. Шпенглера), как лишен­ ную самобытности и неотличимую от «цен­ тральной». Вопреки ожиданиям Потанина, не дали больших художественных открытий и русскоязычные книги сибирских абориге­ нов. Как и все соцреалисты, они героизиро­ вали гражданскую войну и прославляли ут­ рату национальной идентичности. 197