Сибирские огни, 2005, № 1

ная Сибирь все еще представляла собой хре­ стоматию этнографически-бытового мате­ риала, с трудом могла противостоять подчи­ няющему воздействию «столичной» тради­ ции, вторично европейской, не чуткой к Во­ стоку. Будучи субэтносом, сибиряки могли отделиться по конфессиональному призна­ ку (в русском населении здесь вначале пре­ обладали старообрядцы) или, в гражданскую войну, по политическому строю, но этого не произошло. Вопрос, как видим, можно кон­ кретизировать: являются ли сибиряки субэт­ носом, подобно поморам и казакам. До революции критики некоторых цен­ тральных журналов упрекнули Гребенщико­ ва в отсутствии у него «обязательной» си­ бирской экзотики: «Не будь книга г. Гребен­ щикова озаглавлена “В просторах Сибири”, читатель едва ли скоро догадался бы, что все эти Архипы, Игнаты, Даниловны — сибиря­ ки; так же мало специфически сибирского в попах, урядниках, писарях» («Современник», 1913. № 5). Здесь очевидно расхождение внешней и внутренней, региональной точки зрения: вторая не ищет специфически сибир­ ского в каждом уряднике и писаре. Еще Г.Н. Потанин оценил это традиционно-романти­ ческое понимание Сибири как восторжен­ ное «вранье». Литературщина преобладает и во многих советских эпопеях на темы «си- бириады». Эпос Гребенщикова кажется эк­ стенсивным охватом сибирской жизни, до­ пускающим повторы: возвращение Василия Чураева к начальной точке в своих исканиях. Но его надо сравнивать с вершинами рус­ ской областной эпопеи. Это дилогия П. Мель­ никова-Печерского и М. Шолохов как быто­ писатель Дона. Особенно плодотворно сопоставление Гребенщикова с В. Шишковым: прозаики, начинавшие как ученики Потанина, в чем- то одинаково увидели участь сибиряка в гражданской войне, можно заметить сюжет­ ную близость «Ватаги» и «Былины о Мику- ле Буяновиче». Но в главных произведениях бывшие друзья разошлись уже далеко. Ни­ какой романтизации братоубийства у Гре­ бенщикова нет, сцены озверения толпы дос­ товерны. Нет у него и обличения «кровосо- сов»-предпринимателей. Сам Горький заме­ тил, что сюжет «Угрюм-реки» — почти каль­ ка с «Дела Артамоновых». В литературе советской Сибири была за­ дана новая классика: Л. Сейфуллина, К. Се­ дых, Г. Марков, С. Сартаков. Даже в масшта­ бе региона это писатели второго и третьего ряда: мала их связь с традицией, «вечных» тем, которые советская критика оценивала как «проповедь поповщины», они избегают. Для соцреализма обязателен контраст про­ шлого и настоящего, местные традиции, как будто и необходимые для колорита, подава­ лись как временная и легко преодолимая эк­ зотика. Главный роман Гребенщикова эмигран­ тская критика упрекала в эксплуатации «об­ щих мест». Да, сибирская литература осо­ бенно пристрастна к этим «общим местам» в изображении природы, и в этом ее своеоб­ разие. Здесь предполагается преобладание восточных мотивов, особая мифологическая символика, статичность сюжетов — то, что сможет противостоять ускоренной «запад- низации». Мотивы, восходящие еще к древ­ нерусской эпохе, когда русской колонизации подлежали и Дон, и Поволжье, и взгляды об­ ластников на тип героя-патриота, и давнее внимание народнической интеллигенции к старообрядческой культуре — все это ложи­ лось в основу региональной словесности. Изобилие картин природы придает ей ори­ гинальность, это устойчивая традиция в ли­ тературе Сибири. Василий Чураев познал путь искушений и жажду возврата домой, но окончательно вернуться к родному пепелищу ему не суж­ дено. Куда он мог попасть по возвращении на родину, кроме подвалов ГПУ? И дело не в блужданиях ума — такова беспощадная эпо­ ха, здесь беда России. При жизни Потанина и Ядринцева сибирский роман с философству­ ющим героем не мог появиться, не был еще востребован местной читающей публикой. Это фазовое отставание делает литератур­ ную Сибирь запоздалым отголоском евро­ пейской традиции. Но О. Шпенглер уже в ту пору разглядел конфликт «мирового горо­ да» и провинции. А к исходу столетия обна­ ружился новый проблемный контекст: реги­ онализм как антитеза глобализма. Зигзагом пути писателя было увлечение теософией. В 1927 году Гребенщиков опуб­ ликовал две статьи во враждебных друг дру­ гу журналах: в областнической «Вольной Сибири» — о Потанине и в «Сибирских ог­ нях»— о Рерихе. Очерк «На склоне дней его» он закончил в покаянном тоне: «Но, видимо, я не оправдал надежд любимейшего своего учителя. Ни Горький не заразил меня “бе­ зумством храбрых”, ни Лев Толстой, одоб­ ривший во мне призыв сынов народа обрат­ но на работу на земле, и ни Г.Н. Потанин, надеявшийся, что я подниму ядринцевское, то есть его, потанинское, знамя, — никто не сделал из меня своего честного последова­ теля». Здесь прозаик умолчал о рериховс- ком «знамени». Ведь это Рерих увлек его в Америку, рериховские темы озвучены в ро­ мане «Купава», пожалуй, наименее удачном. Теософские мотивы проникли в раздумья любимого героя — Василия Чураева. Несов­ местимость потанинского регионализма (на­ роднического по истокам) и рериховского мистико-элитарного глобализма ныне оче­ 196