Сибирские огни, 2005, № 1

Г.Н. Потанина, из которого отчетливо помню очень взволновавшие и смутившие меня строки: «Знамя Ядринцева лежит не подня­ тым, и я думаю, вы должны его поднять и понести в будущее» («Вольная Сибирь», 1927, № 1). Однако литературное знамя обла­ стничества — это народнический реализм, в лучшем случае повторение П. Мельникова- Печерского. Незаконченный роман Потани­ на «Тайжане» — цепь очерков со сквозным героем-рассказчиком. Но он же, «дедушка- товарищ», подтолкнул к многогеройному роману с хроникальным сюжетом. Конфликт отцов и детей — основа сю­ жета первого романа: богоискатель, кресть­ янский интеллигент Василий Чураев стал виновником гибели отца, Фирса Платонови­ ча. Удача романа в том, что в центр его автор поместил самого себя, передоверил свой опыт герою. Так что материал очерка «Ал­ тайская Русь» стал судьбой, темой почти всей жизни. Это не могло случиться, если бы уви­ денное не легло на внутренний, «колыбель­ ный» опыт писателя. Интерес его к старове- рам-«каменщикам» не был чисто этногра­ фическим, его можно назвать родовым. По отцу предки его — алтайцы, по матери — казаки и крестьяне-старообрядцы. Да и не мог никто выстроить творческий путь само­ бытного писателя. Староверы как реликт древнерусского характера и утрата нацио­ нальных корней, распад рода, потеря «древ- леотчей веры» и поиски ее на путях религи­ озного синтеза (богоискательства) — таков был замысел двенадцатитомного романа. Из них опубликовано пока семь, есть сведения о корректурных оттисках восьмого тома и о напечатанных фрагментах девятого. Темати­ ческая основа произведения, сочетающего жанровые принципы областной эпопеи, ро­ мана воспитания и философской прозы хро­ ника: Сибирь переходит от полусонной жиз­ ни к беспокойству и ярости. В 1916 году первый том романа был за­ кончен, и автор мотивировал его название: «Чураевы символизировать должны и “чур меня” и “чурка”, но чурка крепкая, кондо­ вая, остаток крепких кедрачей Сибири». Кон­ фликт отцов и детей — основа сюжета пер­ вого романа: богоискатель Василий стал ви­ новником гибели отца, уставщика, нажил много врагов, в том числе своих братьев, прошел путь обольщений и разочарований, каторгу, войну, отход от веры и покаяние. Заметим: наиболее крупные произведения той поры — «Беловодье» А. Новоселова и «Чураевы» Гребенщикова — посвящены старообрядцам. В романе «Ватага» В. Шиш­ кова, вышедшем уже после гражданской вой­ ны, центральный герой и его окружение так­ же названы кержаками. Независимость от Центра— исходная посылка областничества. Пример полной самоизоляции давали ста­ роверы, и областники сразу же обратили на них внимание. Сибирской литературе надо было определиться, найти свои лейтмотивы, идейное ядро и только тогда обращаться к опыту мировой литературы, иначе она мог­ ла стать лишь провинциальным эхом Цент­ ра. Потанин относил к последствиям коло­ низации уничтожение не только культуры аборигенов, но и традиций русских старожи­ лов Сибири. В первом томе — «Братья» — есть переклички с «Братьями Карамазовы­ ми» Достоевского: три брата (Ананий, Ви- кул, Василий) и четвертый — разбойник, не­ законнорожденный Еремка Мясник. В первых частях романа автор смотрит на быт староверов извне. От религиозного традиционализма, от сознания апокалипти- ков Гребенщиков был далек и в письме По­ танину отметил: «... бухтарминцы интере­ суют меня больше как люди и менее как ста­ роверы». Вот с таким отчужденным взгля­ дом вернулся на родину из Москвы Василий Чураев. Сюжетная роль его в первом томе хроники — вероотступничество, отчужде­ ние от отцовского уклада. Осколок древней Руси, в котором, с точки зрения интеллиген­ та, сохранился деспотизм традиции, обречен исчезновению. Но долго ли устоит мир, ухо­ дящий от Христовых заветов? Староверу на ум не придет рассуждать об «истинном Боге»: это занятие людей «шатучих» в вере. Кержацкая самоизоляция от мира и бурная современность — вот основной конфликт в нескольких произведениях Гребенщикова («Колдунья», «Убежище», «Лесные короли», «Змей Горыныч»). Василий, философству­ ющий крестьянский интеллигент, не нашел «всемирного братства», а раздумье о гибель­ ном уклоне цивилизации возвращает его к вере отцов. Постепенно он осознает вину свою перед родом. И сам Гребенщиков, судя по письмам, знал чувство вины перед близ­ кими: его-то жизнь насыщена исканиями, разнообразна, а вот жизнь брата и сестры осталась такой же беспросветной. Покидая Россию в 1920 году, писатель надеялся попасть в Сибирь через Стамбул, Францию и Владивосток. Он надеялся издать свой роман за рубежом, в советской России опубликовать его было невозможно. Таков парадокс: крестьянин бежит от народа, одер­ жимого злобой и наивной верой в новый мир. Сказалось не только староверческое отношение к «распутно-пакостной воле», — советская власть видела в областниках непри­ миримых врагов. Но что реалисту этногра­ фической школы делать в эмиграции, куда выброшена лишь рафинированная столич­ ная литература? Он уехал в Америку, для русского слова — то же захолустье. Гром­ ким его имя стало после публикации «Были­ 194