Сибирские огни, 2005, № 1

в приём, то есть осознанно было как приём и пущено в литоборот, всем по-мастерови­ тому доступное. В сущности, кроме этого «пародийного элемента», новая женская проза опиралась в массе своей, в движении своём только на самобытную лирическую силу и откровение Светланы Василенко и на силу прозаическую, откровенность Валерии Нарбиковой. Этот лиризм и прозаизм оди­ наково питались из околонатуралистическо- го описания жизни — такое тварное её вос­ приятие и было если не новым, то современ­ ным. Но это же восприятие было вовсе не женским, чувственным, а идущим от какой- то разумности, от эстетики. Эта разумность, это чувство эстетичес­ кое, в которое сплавилось одно кромешное переживание советского быта, отстоят худо­ жественно и духовно как вообще от миро­ вой, так и от якобы «славной отечественной традиции — от графини Ростопчиной до Татьяны Толстой». Такой традиции, физио­ логически женской, ни в отечественной, ни в мировой литературе не могло существо­ вать. Самоценность женщины или женской литературы возможно утверждать, опять же исходя из идейности — из феминистских представлений, убеждений. Феминизм вне­ дряется в отечественную среду феминистс­ кой же западной организацией. Феминистс­ кая литература рождается не из потребнос­ тей русской действительности, а из вульгар­ ной пропаганды этих одноклеточных идей. Но то, что пишется просто русской женщи­ ной, без сложностей как выстраданное — всюду самобытная, высокого уровня проза. Вспомнить только письма боярыни Моро­ зовой и сестры её, Урусовой, Марины Цве­ таевой, «Побеждённые» Ирины Головкиной (Римской-Корсаковой), дневник Марии Баш­ кирцевой: есть душа — есть и человек, и пи­ сатель, нет души — нет ни человека, ни пи­ сателя. Письмам мучениц русских, расколь­ ниц, скоро пять веков, а они не устаревают и ярче становится их мощь, сила. А каково в письмах этих даже знание быта, ведь «пути господни» часто не просто исхожены ими, выстраданы «близко, у сердца». Такое сердечное душевное письмо не только вписывается органически в традиции русского искусства, но оказывается изна­ чальным. Сказать иначе, не кроется ли чудо русского искусства, его святая сострадатель­ ность в этом женском начале русской чув­ ствующей души? Это единение в сострада­ тельности открывает другой, духовный про­ стор: трагической, драматической, сентимен­ тальной прозы, плача или исповеди, то есть простор духовной свободы, глубину тради­ ций русского мирочувствия. Сентименталь­ ное — согретое душевностью, но и пронзи­ тельное, являлось и в людях, и в литературе в ответ на жестокость, беспросветность. Нео­ жиданно в русской современной прозе зазвучал ясный тихий, но и неустрашимый уже никаким злом человеческий голос. Так когда-то прозвучал и голос Достоевского в «Бедных людях», жалеющий человека, не су­ дейский, но и не проклинающий. Сентимен­ тальное, конечно, возможно осмыслить и как эстетическое чувство, в отрыве от жизни. Но современный сентиментальный рассказ о женской судьбе достоин серьёзного отноше­ ния именно потому, что появился в совре­ менности такой жизненный опыт, который женщинами теперь и выражается в русской прозе как личный... Только уж не теми, что топят её в своём криминальном чтиве.