Сибирские огни, 2005, № 1

тия, о первобытной мощи жизни, которые и рождают в человеке чувство таинственного, волшебства. Как писал Ремизов: «Глаз мой, обращённый к таинству в жизни природы, открыл мне таинственное же и волшебное в жизни человеческой...». Это чувство, как плод русской души и нашего, почти косми­ ческого самосознания, не понять без того, что есть чудо ; без триединства чудесного- чудаковатого-чудовищного. Современная история волшебного рас­ сказа, на мой взгляд, начинается с шестиде­ сятых годов. Тогда в реалистической литера­ туре всё шире осознавалось художественное значение писательского опыта. На смену вымыслу пришло художественное исследо­ вание опытной личной темы. Волшебное же превращение осталось жизненным только как комический приём — читай Эдуарда Успенского с его Чебурашкой. Это вышучи­ вание укоренилось в детской книге, но серь­ ёзного литературного значения не имела. Материалом для такой литературы оказывал­ ся детский фольклор. Казалось бы, традиция изживается, уходит... Но вот парадокс — в то время, как парадный образ литературы тус­ кнеет, волшебный рассказ и литературная сказка, уходившие в тень, вдруг наполняют­ ся новым содержанием и ярко вспыхивают. Таким было явление прозыЮрия Коваля. Так ярко вспыхнула сегодня проза Владислава Отрошенко и Юрия Петкевича... Найдите, прочтите, откройте её для себя! Потребность в правде и в чуде, стёртость реальных очер­ таний, невозможность жить без какого-ни­ будь нравственного чувства взамен утрачен­ ному Добру, утраченному Злу — с одной стороны, избавило волшебное превращение от условности, увело от легкомыслия, а с другой, дало как бы последнюю свободу во­ ображению; спать с открытыми глазами и видеть сны. ЖЕНСКАЯ ПРОЗА Ещё одно новое для русской литерату­ ры понятие — «женская проза», утвердилось в восьмидесятых годах. В 1990 году «Мос­ ковский рабочий» издал сборник «новой женской прозы», что и сделалось литератур­ ным фактом. О женской прозе, как таковой, заявлено было в своего рода манифесте са­ мими авторами этого сборника: «Женская проза есть — поскольку есть мир женщины, отличный от мира мужчины». Но это было время, когда рождалась не новая литерату­ ра, а воздвигалась другая, взамен советской, литературная идеология беллетризма. Такая литературная идеология, отторгаемая ещё в традиционных отечественных журналах, сво­ бодно внедрялась свежими модными альма­ нахами. Мало кто сегодня вспомнит о них, но именно они оказались как бы провозвес­ тниками новой, другой художественной куль­ туры. «Зеркала» и «Весть» внедряли поэзию «метаметафористов», концептуалистов, прозу «иронистов» — Евгения Попова, Та­ тьяны Толстой, Вячеслава Пьецуха. Альма­ нах «Конец века» — тогда ещё маргиналь­ ную беллетристику Сорокина, Лимонова. А были ещё «Чистые пруды», «Московский вестник». Идейность подобных альманахов имела значение вспомогательное: идеи были нужны, чтобы требовать свободы самовы­ ражения, то есть печататься, входить в лите­ ратуру, а не прозябать на её задворках. Так и идея женской прозы — свободного самовы­ ражения женщин — провозглашённой была вообщ е , как бы поверх искусства и в от­ рыве от русской художественной традиции. И хоть заявлялась именно широко да глубо­ ко, а не маргинально, на пространстве «от Жорж Санд до Маргарет Юрсенсар и Вирд­ жинии Вульф, от Натали Саррот до Агаты Кристи», имела воплощение художественное самое вторичное. Такая социальная, в духе советской ли­ тературы, беллетристика преспокойно суще­ ствовала. Как и повесть с героиней женщи­ ной, именно беллетризованная, именно со­ циальная, была типовой нормативной пове­ стью того времени. В эту традицию «типо­ вой социальной повести» мог вписаться живой талант Виктории Токаревой, то есть явиться могло как бы органическое, в связи таланта и художественной заданности, соеди­ нение. Имело место и соединение неорга­ ническое, но целиком из этой традиции, чем является проза Петрушевской, где соци­ альный конфликт, среда только и подмени­ лись бытом. Но произошло изменение, даже перерождение в приёмах «типовой повести»: усилилась драматичность, стало быть, дей­ ствие сделалась более бесфабульным, напря­ жённым, за счёт развития не событий, а от­ ношений; как бульварный роман у Достоев­ ского превращается в высоком роде в роман философско-психологический, так и типовая повесть у Петрушевской, правдой пережи­ вания, превращается в повесть драматичес­ кую — в прозу. Но было ещё море разливан­ ное средних советских писательниц, так ска­ зать, обеспечивающих выполнение этой ли­ тературной нормы, которое восполнялось, не иссушалось, все годы писательницами из Литинститута. Из этой среды, уже московской, уже литературной, родилась и «новая женская проза», повторяющая традицию советской типовой беллетристики. Ужасы быта и ра­ зоблачения жизни только звучали с пафосом, но прямо пародировали Петрушевскую. Что выстрадано у Петрушевской, превратилось 191