Сибирские огни, 2005, № 1

пическим направлением в европейской куль­ туре, как бы усложнившись, вылившись в самостоятельные и самобытные формы, жанры. Эта традиция связана с именами Сумарокова, Одоевского, Гоголя, Достоевс­ кого, Салтыкова-Щедрина, а в другом веке её продолжили в своём творчестве Плато­ нов, Булгаков, Замятин, а ещё Сигизмунд Кржижановский, Константин Вагинов, Ле­ онид Добычин... Многообразие её не ис­ черпывается фантастическими способами и приёмами. Фантасмагория, утопия, аб­ сурд никак не выразят того, что заключает в себе понятие Реальности, одно из самых, быть может, усложнённых русской духов­ ностью. Это «метафизика» Пушкина, «дей­ ствительное» Достоевского, «дух истины» Толстого, «вещество существования» Пла­ тонова... В этой традиции фантастическое рождается предчувствием и опытом души, которых нет в элементах фантастики как та­ ковой. И если фантастика создаёт образы будущего и неведомого, используя те или иные приёмы описания, то в русской тради­ ции неведома, проникнута будущим сама ж и зн ь . Ее образ, замысел художником ис­ следуется, постигается в пределах человечес­ кого духовного опыта, бы ти я — в поисти- не космических пределах, и здесь как «фан­ тастическое» определяется само положение человека в мире. Ещё одна подмена произошла, когда с новой литературной модой, по сути, опять же насаждалось у нас понятие «магический реализм», хотя в русской литературе суще­ ствовала своя волшебная традиция, о кото­ рой тоже как-то вдруг забыли, бросившись читать Павича и Кортасара. Говоря о ней, я никак не ищу сходства с русской волшебной сказкой, хоть сказочность и народное твор­ чество являются её почвой. Литература и фольклор развиваются своими путями, ко­ торые никогда не сольются, пускай даже ли­ тературный временами сближался с класси­ ческим фольклором, каким мы его знаем в собраниях Афанасьева. Важнее, что это глу­ бокая традиция, начавшаяся ещё с Авваку­ ма, с его изгнания бесов, изображённого в «Житии», и продолженная Пушкиным и Лермонтовым; высмеянным бесёнком и гнетущей силой «Демона» — сам вспомнит­ ся, конечно, и гоголевский чёрт. Пределы этой традиции необозримо шире, и в каж­ дом времени всё начинается как бы заново. Следующий материал и его воплощение ока­ зываются гораздо важней, чем определение художественных границ. Так изгнание бесов у Аввакума в современном понимании — это какая-то небылица, почти сказочная. Но для семнадцатого века это житейский, быто­ вой случай: неожиданный недуг или «бес­ нование», то есть душевное расстройство, устрашают человека или, если это беснова­ тый, внушают окружающим общий страх — и тогда выступает священник или призыва­ ется людьми, чтобы «исправлять». Это вол­ шебное превращение становится у Авваку­ ма действительным; силой веры и даже стра­ сти чудо действительно происходит. Волшеб­ ное превращение воплощается в форме рас­ сказа, ещё архаичного, чередование которо­ го, близкое к повременному, образует боль­ шую и цельную форму самого «Жития». Превращение реального в действительное явлено уже как художественный приём, ког­ да волшебство совершается в предметах, в деталях. Так, изображая отрубленную на каз­ ни руку старообрядца, Аввакум пишет: «по запястье отсекли, и рука отсеченная, лёжа на земли, сложила сама по преданию пер­ сты и долго лежала пред народы, исповеды- вала, бедная, и по смерти знамение Спасите­ лю неизменно». Творческая, формообразу­ ющая сила веры, между тем, есть ничто иное, как мощь осознающего своё предназначе­ ние дара или сила нового духовного опыта. Она часть времени, но и производит в нём сдвиг — тогда и открывается возможность как бы нового художественного видения, а материал и его воплощение следуют даль­ ше, обретают новое художественное каче­ ство. Этот феномен главным образом раз­ водит литературное творчество и фольклор силой предназначения, полярной безлично­ му народному опыту. Тип творческой личности запечатлева­ ется выразительно в каждом произведении, влияет на него. Я хочу сказать, что это влия­ ние и оказывается проводником времени — если не лепкой, то обжигом. Сродни этому влиянию времени и сопротивление жизнен­ ного материала. Вот почему, казалось бы одними художественными средствами, Го­ голь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Мёртвых душах» создаёт то собрание вол­ шебных рассказов, то мистическую поэму. Вечная молодость и природное волшебство украинского пейзажа — и унылое бездоро­ жье русских просторов, не захватывающее, а гнетущее человеческий дух. Несмотря на всю жанровую свободу, существует ещё художественное ограниче­ ние. Традиция самосохраняется, будучи из­ начально ограниченной в своих художе­ ственных средствах. Это ограничение, хоть оно и художественное, никакого общего уро­ на изобразительности не несёт, срабатывая чисто метафизически: всякая неограничен­ ность естественно выходит из пределов од­ ной традиции — в другой опыт, где и умеща­ ется целиком, в общем, где опять же ограни­ чивается. В традиции волшебного рассказа бытие так и остаётся непостижимым. Тут возможно говорить о силе или стихии бы­ 190